Я сунул руку к груди под рубаху. Пальцы привычно нащупали гладкую кость. Амулет Беллы. Он был теплым, родным. Но в кармане штанов лежал другой знаковый символ — серебряный медальон, точная копия того, что носила Елизавета. Она подарила мне его пару дней назад, просто вложила в руку со словами: «На удачу».
Два талисмана. Две женщины. Две жизни, сплетенные в тугой узел.
Какой из них перевесит? Костяной, пахнущий дымом, глиной и полынью, или серебряный, пахнущий ладаном, гвоздикой и дорогими духами? Я не знал. И боялся узнать ответ.
Но пока я был в Москве, нужно было закончить главное дело.
— Бугай, собирайся, — сказал я прохладным утром, когда солнце уже начало плавить сосульки на крышах. — Поедем к Фоме. Пришло время для большой покупки.
Купец Фома, после того налёта на его подворье, смотрел на меня уже не как на клиента, а почти как на родственника. Спасение от разбойников сближает людей крепче, чем совместная пьянка. Он чувствовал за собой вину, что не уберег гостя на своей земле, и теперь старался загладить её усердием.
Фома поднял свои связи. Пошептался с нужными людьми на Пушечном дворе, с теми, кто списывал старое железо. И результат превзошел мои ожидания.
Мы стояли на заднем дворе его склада, и я смотрел на свое сокровище.
Три фальконета. Бронзовые стволы позеленели от времени, но внутри, я проверил, металл был гладким, без раковин. Не новые, конечно, повидавшие виды, но вполне боевые. Калибр небольшой, одинаковый у всех, но для обороны острога или стрельбы картечью по плотным рядам янычар — самое то.
Рядом лежали ещё два ствола той же модификации (того же калибра). У одного небольшая трещина у дульной части, у другого — отломана цапфа. Металлолом, скажете вы? «На переплавку», — сказал дьяк Пушкарской избы Фоме. А я сказал: «Беру». Потому что у меня в остроге есть Ерофей. А Ерофей с железом творит чудеса. Трещину у дула он стянет хомутами, под ствол без цапфы придумает новый лафет. Зато достались они мне по цене лома.
И гора ядер. Двести семьдесят чугунных шаров, аккуратно сложенных пирамидкой. Черные, маслянистые, восхитительные.
— Ну как, есаул? — Фома переминался с ноги на ногу, заглядывая мне в глаза. — Годится товар?
— Годится, отец, — я провел ладонью по холодному металлу ствола. Ощущение было… крепким, надёжным. Куда надёжнее, чем обещания бояр. — Сколько?
Цена была, скажем так, немалой. Чисто моих личных оставшихся средств не хватило бы. Но тут в игру вступил так называемый «общий кошель». Елизавета заблаговременно выделила долю на оружие — как инвестицию в безопасность её будущих караванов.
Мы собрали всё до копейки и я насыпал на стол перед Фомой кучку серебра.
— Считай.
— Да чего там считать? Верю! — махнул рукой старик, сгребая монеты. — Ты человек честный.
Я усмехнулся. Честный. Скажи это Белле…
Но пушки были мои. Наши. Теперь Тихоновский острог обрел большие зубы мегалодона. Настоящие такие, бронзовые зубы, способные перекусить хребет практически любому штурму.
Я смотрел на фальконеты и чувствовал, как внутри разливается холодное спокойствие. Я сделал это. Я выгрыз у Москвы то, зачем пришел. Порох, свинец, селитра, пушки, ядра.
Осталось только довезти.
Вечером я снова был у Елизаветы. Мы сидели в тишине, глядя, как догорают свечи.
— Скоро? — спросила она, не поднимая глаз от вышивания.
— Скоро, всё собрано, — ответил я.
Она кивнула и уколола палец иглой. Капелька крови выступила на белой коже, яркая, как ягода калины на снегу.
— Пиши мне, Семён, когда уедешь к себе.
— Так я ещё здесь пока. Но, да, Лиза, напишу, конечно.
— И… береги себя. Ты дорогого стоишь. Во всех смыслах.
Она подняла глаза от пялец. Я подошёл ближе и поцеловал её в губы. Тёплые, живые. Вкус жизни. И вкус прощания, которое уже висело в воздухе, незримое, но неотвратимое, как приход весны.
Полагаю, четыре дня.
Столько оставалось до того момента, как скрипнут колёса, и наш обоз тронется на юг. Москва, ещё неделю назад казавшаяся ледяной крепостью, начала сдаваться. С крыш капало так, будто город решил выплакать все грехи за зиму. Снег, почерневший от сажи и земли, таял, превращаясь в рыхлую кашу, а дороги грозили стать непроходимыми реками грязи.
Столица просыпалась от зимней спячки, словно медведь-шатун — голодная, мокрая и злая.
Я сидел за столом во флигеле, и передо мной лежала бумага, ценнее любой грамоты на дворянство. Подорожная с размашистой подписью дьяка и сургучной печатью Разрядного приказа. Ларион Афанасьевич слово сдержал — выписал документ, по которому наш груз считался государевым, а значит, на заставах с нас не должны были драть три шкуры за проезд. Рядом лежал список товаров, заверенный подьячим.