Мы сели за стол.
— Значит, путь решили? — спросила она, разливая вино. Рука её не дрогнула, ни капли не упало на скатерть.
— Решили, — кивнул я, принимая кубок. — До Тулы идём ходко, там ночуем на постоялом дворе твоего приказчика. Потом Елец. В Ельце сменим лошадей, если понадобится, и купим овса.
— В Ельце у меня свои люди, — подхватила она ровно, словно читала по бумажке. — Спросишь посадского старосту Кузьму, скажешь, от боярыни Строгановой. Он даст лучшую цену. Дальше — Воронеж. Там самый опасный участок до Дона. Степь близко.
— Знаю. В Воронеже выставим усиленное охранение. Бугай будет спать в полглаза, я тоже.
Мы говорили о дёгте для осей, о запасе верёвок, чтобы крепить груз на телегах, о ценах на овёс и о том, где лучше переправляться через весенние ручьи. Мы возводили эту стену из деловых фраз кирпичик за кирпичиком, старательно замазывая эмоциональные щели раствором логистики и цифр. Мы оба прятались за этим частоколом слов, боясь заглянуть друг другу в глаза и увидеть там то, что повисло в воздухе плотным, душным облаком.
Это напоминало давящий разговор людей у постели тяжело больного, когда все понимают, чем всё закончится, но упрямо обсуждают лекарства, врача и температуру в комнате.
Елизавета вдруг поставила кубок на стол. Стук серебра о дерево прозвучал в тишине комнаты, как выстрел стартового пистолета.
— Ты уедешь и не вернёшься, — сказала она.
Голос её был ровным. В нём не было вопроса, не было надежды на опровержение. В нём звенела стальная уверенность женщины, которая умеет прогнозировать убытки ещё до того, как они случились.
Я замер с куском пирога в руке, потом медленно положил его обратно на тарелку. Аппетит пропал мгновенно.
Врать ей? Сказать: «Ну что ты, Лиза, я обязательно заскочу следующей зимой»? Или: «Как только разберусь с турками, сразу к тебе»?
Это было бы милосердно. Это было бы сладко. И это было бы подлостью высшей пробы.
Она смотрела на меня своими умными серыми глазами, и я понимал: любую ложь она раскусит на раз. А полуправда здесь — как гнилая доска в мосту: ступишь — и провалишься.
— Знаешь… У меня есть дом, Елизавета, — промолвил я глухо, глядя в центр стола, где оплывала свеча. — И люди, которые от меня зависят. И женщина, которой я дал слово.
Я поднял взгляд. Её лицо оставалось непроницаемым, только в уголках губ залегла тень.
— Я не могу обещать того, чего не исполню. В том смысле, о котором ты спрашиваешь, — продолжил я твёрдо. — Это было бы нечестно. По отношению к тебе. Ты заслуживаешь правды, а не красивых сказок на прощание.
Между нами повисла пауза.
— Однажды придётся снова ехать в Москву и просить припасы, если сами не будем справляться с пополнением, — добавил я. — Но я не знаю, будем ли это по-прежнему мы с тобой, такие, какие мы есть сейчас, в эту минуту.
Она чуть заметно кивнула. Глаза её блестели влажно, но слёз не было. Строгановы не плачут, когда терпят утрату. Они принимают удар и идут дальше. Гордость — это то богатство, которого у неё никто не отнимет, даже я.
— Я знала, — произнесла она тихо, крутя в пальцах ножку кубка. — Знала с самого начала, когда гадала тебе по руке. Ты — человек одного слова, Семён. Упёртый, как бык. Если бы ты мог обещать двоим одновременно, раздавать себя по кусочкам направо и налево — ты был бы не тем человеком, в которого я…
Она оборвала фразу, резко вдохнула и отвернулась к печи, глядя на пляшущие языки огня в приоткрытой топке. Плечи её чуть дрогнули, но тут же распрямились.
Я встал. Обошёл стол. Подошёл к ней сзади и положил руки ей на плечи. Бархат платья был тёплым и мягким. Я чувствовал, как напряжено её тело, готовое либо отшатнуться, либо рассыпаться.
Она не шелохнулась.
— Ты — самая сильная женщина, которую я встречал в этом… в этой жизни, — сказал я ей в затылок, наклонившись, вдыхая запах её волос. — Тебе не нужны утешения. И защита моя тебе не нужна — ты сама кого хочешь защитишь и сожрёшь. У тебя свой путь, Лиза. И он достойный. Великий путь.
Она медленно повернулась ко мне. Лицо её было сухим, глаза смотрели прямо в душу.
— Мне не нужна защита, казак, — сказала она с той самой интонацией, от которой у приказчиков подкашивались ноги. — Мне нужен был человек. Не партнёр, не охранник, не проситель. Человек, который видит меня. Не тело, не деньги Строгановых, не связи в приказах. Меня, мою душу.