Тулупы свои модные, зимние мы, кстати, забрали с собой на Дон. В походе они выручали на стоянках — при сильном холодном ветре и ночью.
Пару раз на горизонте мелькали какие-то ненадежные личности — то ли беглые, то ли просто лихие люди, высматривающие добычу. Но стоило им увидеть силуэт моего десятника и плотный строй охраны, как они растворялись в перелесках. Калькулятор в их головах работал исправно: добыча жирная, но зубы можно обломать по самую десну — никакие «виниры» потом не помогут. Хах.
К концу недели грязь начала подсыхать, сменившись твёрдой, выбоенной колеёй. Мы подошли к Туле.
Город встретил нас запахом угольной гари и звоном металла. Тула уже тогда была кузницей, арсеналом, местом, где железо почитали больше хлеба. Дым от бесчисленных горнов висел над посадом сизой шапкой.
Мы сделали короткую остановку — перековать лошадей, пополнить запасы. Я, оставив Бугая присматривать за порохом, отправился в оружейный ряд.
Деньги у меня почти кончились, но на самое необходимое я наскрёб. Двадцать добротных, калёных наконечников для пик. Острых, гранёных, способных пробить лёгкую кольчугу как бумагу. В остроге древка мы и сами сладим, а вот хорошая сталь — дефицит. Старый мастер, продававший их, поцокал языком, глядя, как я проверяю закалку, щёлкая ногтем по лезвию.
— Для дела берёшь, служивый?
— Для него, отец. Границу штопать.
За Тулой мир начал меняться. Леса отступали, становясь реже, прозрачнее. Горизонт раздвигался, наливаясь простором. Ветер стал другим — не сырым, лесным, а сухим, полынным. Степным.
С каждым вдохом этого ветра внутри меня росло странное, тёплое чувство. Будто пружина, сжатая в Москве до предела, начала распрямляться. Я возвращался домой. И это слово, «дом», больше не царапало слух. Саманные курени, банька, запах дыма, грубые лица казаков, простота и искренность — всё это стало моим настоящим. А Москва с её парчой, лицемерием и интригами оставалась сном — красивым, но опасным.
Бугай тоже почуял перемену. Он ожил. С его лица сошла та угрюмая маска, которую он носил в городе. Десятник расправил плечи, вдыхая полной грудью, и вдруг запел старую донскую песню.
Голос у него оказался под стать внешности — густой бас, от которого, казалось, вибрировал воздух.
Песня была протяжной, заунывной, бесконечной, как сама степь. В ней была тоска, и воля, и предчувствие боя. Возчики притихли, слушая, а потом кто-то в хвосте колонны подхватил тонким тенором. Потом ещё один. И караван пополз по весенней степи под эту дикую, печальную музыку, похожий на нескладную армию, идущую не на войну, а возвращающуюся с неё.
Ночами, когда лагерь затихал, и только часовые перекликались во тьме, наступало моё личное время. Время памяти и совести.
Я лежал у костра, глядя в бездонное звёздное небо, такое огромное здесь, вдали от городских огней. И думал о Белле.
Как она там? Не болит ли её рана после осады к непогоде? Ждёт ли, или сомнение, как червь, точит её душу?
Амулет на груди жёг кожу. А серебряный медальон Елизаветы в кармане штанов казался ледяным.
Я изменил ей. Физически, душевно — неважно. Факт оставался фактом. Я, Семён, человек слова, есаул, который гордится своей честностью… оказался обычным мужиком, который не устоял перед женским теплом, лаской и заботой в холодном городе.
Я совсем не идеален, хотя иногда в своих словах и поступках пытаюсь таким казаться. Словно… кому-то что-то пытаюсь доказать…
Хммм…
А надо ли ей знать? «Милая, я привёз тебе бусы, а ещё я спал с московской купчихой, потому что мне было одиноко».
В прошлой жизни психологи, наверное, советовали бы «проработать» этот момент, честно поговорить, снять с себя чувство вины. Но здесь… Здесь другие законы. Правда может убить. Правда может отравить то чистое и хрупкое, что у нас есть.
Я смотрел на угли и принимал решение. Жёсткое, прагматичное.
Я буду молчать.
Это не трусость. Это милосердие. Я возьму этот грех на себя, буду нести его как шрам, как старую рану, которая ноет по ночам. Но я не переложу эту боль на её плечи. Пусть для неё я останусь тем, кто вернулся. Верным. Целым. Её.
Следующая неделя пути принесла облегчение. Солнце подсушило дороги. Колёса перестали тонуть, кони пошли веселее. Мы миновали Елец, не задерживаясь, лишь сменив пару захромавших лошадей у старосты Кузьмы, как и велела Лиза, и прикупили овса. Воронеж был всё ближе, а за ним — Дикое Поле.