— Убеждение. Понимаешь… Люди ведь — каждый о себе печётся. Все до единого. Дьяку плевать на острог, ему важно, чтоб казна не пустела и чтоб его задница в тепле была. Стольнику важно влияние и чтобы все ему были должны. Елизавете — прибыль и безопасность торгового пути. Я не обманывал. Я просто показал каждому из них то, что они хотели увидеть. Я показал им их собственную выгоду, только завернул её в наш интерес.
Бугай почесал затылок, сдвинув шапку на лоб.
— Выгода, значит… Получается, ты как купец на торгу: каждому своё показываешь — и всякий думает, что выторговал лучшее.
— Вроде того. Это называется… — я запнулся, подыскивая слова попроще. — Умение людьми править, брат. И рассудок. Если хочешь, чтобы человек сделал то, что тебе нужно, сделай так, чтобы он сам этого захотел.
Десятник хмыкнул, качая головой.
— Мудрёно говоришь. Но дело работает, спорить не буду. Порох-то вот он, в бочках лежит. Значит, правильные слова. Ладно, пойду коней проверю перед сном. А ты поспи, батя. Завтра переход долгий.
Он хлопнул меня по плечу свой лапищей и растворился в темноте, ступая мягко, по-кошачьи.
Я лёг на расстеленную попону, закинул руки за голову.
Над степью висело небо.
Не то блёклое, затянутое дымом и испарениями небо, что над Москвой. Здесь звёзды были огромными, яростными, живыми. Млечный Путь перепоясывал небосвод сияющей рекой, такой близкой, что, казалось, протяни руку — и зачерпнёшь горсть звёздной пыли.
От этой чистоты и бездонности на душе становилось легче. Жизненные штормы, что я встречал на своём пути — всё это казалось мелким, незначительным перед лицом этой вечной бездны.
До Тихоновского оставалось всего ничего. Примерно неделя пути, если без приключений.
Я почти дома.
Я закрыл глаза, и перед внутренним взором всплыло лицо Беллы. Тёмные глаза, разлёт бровей, запах дыма и полыни в волосах.
Она ждёт.
Я везу ей не просто подарки. Я везу ей обещание, которое сдержал. Я возвращаюсь живым. Целым. И я везу силу, которая защитит наш дом. Порох. Свинец. Пушки.
А то, что осталось в Москве… то, что было с Елизаветой…
Пусть это останется платой за переправу. Данью, которую берёт большой город с того, кто осмелился в нём выжить.
— Я везу порох, — прошептал я в звёздное небо. — А остальное решим потом.
Сон навалился мгновенно, тёмный и глубокий, без сновидений. Степь баюкала меня, как родного сына, вернувшегося из дальних странствий.
Мир взорвался не звуком, а толчком.
Жёсткая рука тряхнула меня за плечо, вырывая из вязкой, без сновидений, темноты. Я дёрнулся, инстинктивно хватаясь за рукоять ножа, который лежал под головой вместо подушки, но знакомый сиплый шёпот остановил движение.
— Тише, батя. Это я.
Бугай.
Я открыл глаза. Вокруг царила предрассветная мгла, густая и плотная, как войлок. Костры давно прогорели, превратившись в серые пятна золы, подёрнутые инеем. Лагерь спал. Только храп возчиков да редкое фырканье лошадей нарушали тишину степи.
— Чего тебе? — прохрипел я, садясь. Рёбра привычно отозвались тупой ноющей болью, но я отмахнулся от неё, как от назойливой мухи.
— Дозорные вернулись. Загнанные, кони в мыле. Беда, батя.
Сон слетел мгновенно, будто меня окатили ледяной водой из проруби. Я натянул сапоги, не попадая сразу в голенище, и выскочил из-под навеса телеги.
Они стояли у коновязи. Двое из числа бойцов Лизы. Вид у них был такой, словно они только что вылезли из преисподней. Лошади стояли, опустив головы, бока ходили ходуном, с морд капала пена. У одного из парней рукав зипуна был рассечён, и тёмное пятно крови расплывалось на ткани.
— Сказывай, — бросил я, подходя вплотную.
— Есаул… — старший из двойки сплюнул на землю вязкую слюну. — Перекрыли нас. Вёрстах в пяти отсюда, аккурат на шляхе.
— Кто?
— Не разобрали в темноте. То ли татарва, то ли турка. Но строй держат конный, идут плотно. Сотни две, а то и три сабель будет. Идут с заводными лошадьми, с вьюками. Ходко идут, прямо нам наперерез.
Триста сабель между нами и домом.
Я почувствовал, как сердце пропускает удар, а потом начинает молотить в рёбра с удвоенной силой. В кровь ударила горячая тревога, прочищая мозги лучше любого кофеина. Тело само собой подобралось, боль в боку исчезла, растворившись в боевом режиме.
Сотни профессиональных рубак. Против моего обоза.
Я крутанулся на пятках, окидывая взглядом наш табор. Двадцать наёмных охранников, пусть и крепких, но не привыкших к регулярному бою. Возчики, которые при первом свисте стрелы полезут под телеги. Одиннадцать моих возов, набитых порохом и свинцом. Шесть купеческих телег с товаром.