Мы неповоротливы, как беременная баржа на мели. В открытом поле нас сомнут за десять минут. А если шальная стрела, пущенная с горящим фитилём, упадёт в пороховой воз… От нас даже воспоминаний не останется. Только воронка в чернозёме.
— Подъём! — прошипел я Бугаю. — Всех будить. Тихо! Никакого крика. Огня не разводить, угли присыпать землёй. Лошадей запрягать, но так, чтобы сбруя не звякнула.
Десятник кивнул и тенью метнулся к спящим.
Через минуту лагерь зашевелился. Сонные люди, ничего не понимающие, толкались в темноте, слышалось испуганное бормотание.
Ко мне подбежал Фрол. Лицо у старшего охраны в сером свете казалось сделанным из папье-маше — серым и помятым. Глаза бегали.
— Что стряслось, есаул? Куда гонят?
— Гости на пороге, Фрол. Враг у ворот. Большая ватага нам путь заступает. Триста коней.
Фрол сглотнул, кадык дёрнулся.
— Матерь Божья… Куда ж нам теперь? На юг нам ходу нет, они там стоят. Назад в Воронеж? Вёрст сто крюк… Догонят ведь!
— Отставить панику, — я схватил его за грудки, встряхнул. — Никакого назад. Мы идём вперёд. Только хитро, с умом.
Я полез в карман, вытащил сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Моя карта. Та самая, которую я сначала мучительно выцарапывал на бересте под диктовку старого пластуна Никифора, сидя перед походом в провонявшей лекарствами избе (моей родной), а потом, уже в Москве, перенёс на нормальную бумагу, сверяясь с картами в библиотеке фон Визина.
Темнота мешала, но я помнил каждый изгиб.
— Смотри, — я ткнул пальцем в невидимую черту. — Вот мы. Вот они. А вот здесь, западнее, верстах в семи, начинается система балок. Сухие русла, овраги. Местность там дрянная, изрезанная, для конной лавы неудобная. Зато нам — укрытие.
— В овраги с возами? — усомнился Фрол.
— Не в сами овраги. Мы осторожно пройдём по кромке. Сделаем дугу. Уйдём на запад, потом на юго-запад, обогнём их фланг. Они ждут нас на шляхе, думают, мы привязаны к дороге. А мы уйдём в целину.
Решение было принято. Единственное возможное. Скорость сейчас была важнее всего, но первые часы нужно пройти мышью, чтобы нас не засекли до рассвета.
Бугай вырос за моим плечом. Он молчал, теребя рукоять клевца, но я чувствовал его тревогу.
— А если догонят, батя? — тихо спросил он то, о чём думали все. — В степи от сотен сабель не убежишь на гружёных возах.
— Если догонят — будем драться, — отрезал я. — Но мы сделаем всё, чтобы они увидели только наш хвост.
Я начал раздавать команды, рубя фразы коротко, по-военному.
— Самых резвых и свежих коней — в голову колонны. Если придётся рвать жилы — они должны вытянуть. Пороховые телеги — плотнее друг к другу в центре. Фрол, Ермолай, ваши люди по бокам. Бугай, берёшь пятёрку лучших, замыкаешь. Если кто отстанет — подгонять плетьми. Жалости не знать.
Люди забегали быстрее. Страх — отличный мотиватор, куда лучше обещания премии. Возчики, поняв, что пахнет жареным, работали слаженно, трясущимися руками накидывая хомуты.
— Колёса! — вспомнил я одну деталь из школьных уроков истории про партизан. — Все колёса обмотать тряпками. Рогожей, старыми кафтанами — плевать чем. Чтобы не гремели. Вёдра под телегами снять, увязать намертво, чтоб не болтались.
Через двадцать минут мы были готовы.
Караван тронулся.
Это было похоже на шествие призраков. Длинная змея из телег и всадников ползла по степи, растворяясь во мгле утра. Колёса, обмотанные тряпьём, шуршали глухо, мягко, словно крадущийся хищник. Возчики шли рядом с лошадьми, держа их под уздцы и поглаживая морды, чтобы скотина не вздумала заржать.
Я ехал впереди, на Гнедом.
Всматривался в темноту до рези в глазах. Подзорная труба болталась на бедре бесполезным грузом — света не хватало, стёкла были слепы. Приходилось полагаться на слух и на то звериное чутьё, которое просыпается в человеке, когда его хотят убить.
Тело превратилось в один большой локатор. Я ловил каждый шорох: скрип кожи, дыхание коней, шелест прошлогодней травы под копытами.
Запад. Нам нужно на запад.
Земля под копытами была влажной, вязкой. Весенняя распутица отступила, но грунт ещё не просох до конца. Кони проваливались по пут, телеги резали колею, чавкая грязью.
Мы шли час. Другой.
Небо на востоке начало уже наливаться тем грязно-розовым цветом, который бывает, когда вскрываешь старую рану. Тьма неохотно отступала, цепляясь за низины, прячась в кустах колючки.
Четыре версты. Мы прошли четыре версты.
Чертовски мало. Но мы всё ещё были невидимы.