Белла…
Темнота накрыла меня мягким, плотным одеялом.
Сознание возвращалось урывками, накатывало мутными, душными волнами, словно кто-то крутил ручку настройки на старом, еще советском радиоприемнике. Шипение, треск помех, мгновение чистого звука — и снова провал в чёрную яму.
Сначала пришла боль. Она не имела центра. Она была везде. Казалось, меня пропустили через мясорубку, а потом наспех собрали, забыв половину деталей. Но громче всего визжала правая голень. Там, куда попала стрела, теперь пульсировал раскаленный свинцовый шар. Каждый шаг коня отдавался в ноге вспышкой, от которой хотелось выть, но горло перехватило сухим спазмом.
Меня мотало из стороны в сторону, как мешок с отрубями. Лицо периодически утыкалось во что-то жёсткое, шершавое, пахнущее застарелым потом и степной пылью. Спина всадника. Я был притянут к нему, сидя позади, привязан так хитро и плотно, что не шелохнуться. Руки заведены за спину, и грубая волосяная веревка впилась в запястья, кажется, до самой кости. Крови я не чувствовал — кисти давно онемели.
Нос уловил новый запах, перебивший даже вонь немытого тела впереди сидящего. Кислая, резкая вонь. Рвота. Моя собственная. Весь перед зипуна был заляпан ею. Видимо, организм, не выдержав болевого шока и тряски, вывернуло наизнанку, пока я болтался в беспамятстве. Унизительно. Но, с другой стороны, живой организм блюет, мертвый — нет. Значит, еще поскрипим.
Мир вокруг гудел. Это не был ветер. Это были голоса. Десятки глоток, переговаривающихся на гортанном, лающем наречии. Тюркская речь. Я не понимал смысла фраз, но отдельные слова вылетали из общего гула, как искры из костра, и больно жалили сознание.
«Ясырь».
«Урус».
«Бакшиш».
Знакомые словечки. Старики в остроге Тихоновском часто их поминали.
Добыча… вроде.
Русский.
Подарок. Или взятка.
Сейчас я был и тем, и другим, и третьим. Валюта. Ходячий (точнее, висячий) капитал.
Я попытался приподнять голову. Шея хрустнула, словно заржавевший шарнир. Глаза с трудом разлепились, выхватывая кусок пыльного неба и крупы лошадиных задниц, идущих рядом.
В ту же секунду затылок обожгло. Короткий, хлёсткий удар плетью.
Искры из глаз посыпались такие, что на миг стало светло, как днем. Боль прошила череп до самых зубов.
— Тыныч! — рявкнул кто-то сзади, совсем рядом.
Голос был равнодушным, хозяйским. Так прикрикивают на шелудивого пса, который возится не вовремя. «Не дёргайся». Это слово я знал. Урок усвоен.
Голова безвольно упала обратно на потную спину моего «извозчика». Сил держать её не осталось. Гул в ушах усилился, превращаясь в набат. Тело стало ватным, чужим, словно налитым свинцом. Я снова начал проваливаться, но на этот раз не в черноту, а в какую-то серую, вязкую хмарь. Полузабытье.
Картинки поплыли перед глазами. Яркие, дерганые, как в плохом кино.
Вот широкая, надежная спина Бугая, удаляющаяся к лесу. Пыль из-под копыт его мерина. Он даже не оглянулся. Правильно сделал.
Вот Белла. Её глаза — два черных омута. Она смеется, запрокинув голову, и монисто на её шее звенит серебром.
Тут же, без перехода — Елизавета. Полумрак московской горницы, запах пчелиного воска свечей и дорогих духов. Она протягивает мне кубок с вином, и пальцы её унизаны перстнями. Холодные пальцы. Горячее вино.
Захар. Стоит, прилаживая к культе свой жуткий крюк, и ухмыляется: «Ничего, батя, мы еще повоюем. Держись!»
Тихон Петрович. Мертвый. Лежит на земле, раскинув руки, а в кулаке намертво зажат окровавленный пернач. Смотрит в небо стеклянным взглядом, и в выражении лица его — укор.
Смеющийся мальчонка на дороге. Жует сухарь, размазывая грязь по щекам, и щурится от солнца.
Рэй Донован, одной рукой пьющий виски из «тумблера», а другой наставляющий ствол в мою сторону.
И — самое первое воспоминание. То поле. Битва, которой я не видел, но в которой «родился». Мародёр с обломком хозяйственного тесака, склонившийся надо мной. Грязь, вкус крови во рту, запах смерти.
Злой смешок булькнул где-то в груди, отдавшись болью в ребрах.
Забавно. Круг замкнулся. Или спираль сделала очередной виток вниз, в преисподнюю? Моя новая жизнь началась с того, что я валялся мордой в грязи. Среди трупов.
И вот снова приехали.
Я — мордой в потную грязную спину врага, связанный как баран, которого везут на Курбан-байрам. Живой труп. Семён-попаданец, есаул, спаситель острога и потерявшихся женских душ… Кусок мяса на татарском седле.
Я не сдержался и застонал. Хрипло, жалко.
Реакция последовала мгновенно. Очередной удар рукояткой плети по голове выбил практически все остатки сознания, как пробку из бутылки.