Его рассказ, простой и страшный в своей обыденности, эхом отозвался во мне. Трое его людей. Четверо моих добровольцев в той проклятой ложбине. Доблестные мёртвые бойцы, которых даже похоронить некому, останутся кормить воронье и степных лисиц. Смерть в степи одинакова для всех.
— А ты сам-то откуда будешь, казак? — Данила покосился на меня здоровым глазом. — По говору вроде нашенский, а зипун на тебе… то есть то, что от него осталось… сукно богатое. Не простого десятка птица?
Я помолчал секунду, раздумывая, стоит ли открываться. Но какой смысл таиться в яме с дерьмом? Здесь мы все равны перед кнутом.
— Семён я, — ответил тихо. — Есаул из Тихоновского острога.
В темноте было заметно, как расширились глаза соседа. Он даже приподнялся немного, забыв про боль, и вгляделся в мое лицо, силясь разглядеть черты сквозь грязь и кровоподтеки.
— Тихоновский? — переспросил он с придыханием. — Это тот самый, что недалеко от Волчьей Балки? Это ты тот есаул, про которого молва ходит? Который и от поносной хвори всех спас и осаду турок несколько месяцев назад побил хитростью, огнём да острыми железяками в траве?
Слава, оказывается, бежит впереди паровоза, даже если паровоз еще не изобрели. Слухи в степи разносятся быстрее ветра. Приятно? Пожалуй. Только сейчас эта слава грела не больше, чем дырявый кафтан в мороз.
— Побил, — прохрипел я, чувствуя, как горечь подступает к горлу. — Побил, Данила. А теперь вот сам побитый лежу, как пёс шелудивый. Довоевался, братец.
Данила опустился на солому, прилёг. Помолчал немного, переваривая услышанное.
— Чудны дела на свете, — пробормотал он. — Значит, правду бают. А я-то думал, брешут люди про есаула, что из ничего войско создал. А оно вон как… Выходит, доля у нас одна теперь, есаул. Только тебе она горше.
— Это почему же? — удивился я.
— А потому, — Данила сплюнул кровь в сторону. — Я-то человек маленький, по земле ходил. Мне падать невысоко было. А ты с высоты рухнул. Тебе больнее. Вчера ты барин почти, атаманам ровня, а сегодня — ясырь, кусок мяса, что на веревке тащат. Обидно это. Душа горит.
Он был прав, черт возьми. Простой мужик, а зрил в самый корень. Мое эго, раздутое московскими успехами и победами, сейчас корчилось в муках, раздавленное татарским сапогом. Но я не стал спорить.
Я приподнял голову, стараясь охватить взглядом весь загон. Глаза уже окончательно привыкли к темноте, и я мог различить масштабы нашего бедствия.
Это был не случайный налет. Не мелкая шайка, решившая пощипать окраины.
Вокруг нас, вповалку, лежали десятки человек. Казаки, селяне в домотканых рубахах, подростки. В дальнем углу, сбившись в кучу, сидели бабы — человек пять, не меньше. Тихие, напуганные до оцепенения, они даже не плакали, только вздрагивали, когда снаружи фыркала лошадь.
Видимо, татары шли широким бреднем. Как старательные хозяева во время сенокоса.
— Не просто набег это, — сказал я, скорее себе, чем Даниле. — Они степь чешут, как гребнем. Выгребают всё живое.
— Истинно так, — подтвердил сосед. — Сказывали мужики, которых вчера пригнали: чамбулы идут один за другим. Сотни всадников. Жгут хутора, скот угоняют, людей вяжут. Говорят, сам хан крымский велел казну полнить.
Экономика крови. Люди — живая валюта у варваров, которая ценится везде. И от этого понимания становилось душно.
— Куда нас ведут, как думаешь? — спросил я, хотя ответ уже стучал в висках набатом.
Данила пожал плечами.
— Куда-куда… В Гёзлев, вестимо. Али к морю, а там уже в Кафу. Там торг большой, там купцы заморские.
Кафа (Феодосия). Гёзлев (Евпатория).
Названия курортных территорий из будущего. Пляжи, чебуреки, тёплое море.
Здесь и сейчас эти слова звучали как приговор. «Врата ада» — так называли Кафу пленники. Крупнейший невольничий рынок Востока. Место, где человека превращают в вещь окончательно и бесповоротно. Причём вещь легкозаменяемая — это было очень важно понимать.
Память услужливо подкинула картинки из исторических книг: ряды полуголых людей на площади, сальные взгляды перекупщиков, ощупывающих мышцы и зубы, крики разлучаемых матерей и детей… И галеры. Самое страшное. Если попадешь на турецкую галеру гребцом — считай, умер. Просто агония растянется на пару лет. Прикованный к банке, под палящим солнцем, в собственных испражнениях, под ударами бича надсмотрщика. Жизнь, которая стоит дешевле весла.
По спине пробежал холодок, и это был не ночной ветер.
— Не боись, сынок, — вдруг проскрипел тот самый дедок, похожий на мумию, лежащий с другой стороны от меня. Он, кажется, не спал, слушал наш разговор. — Бог не выдаст.