Конвоир, ехавший во главе их пятерки, лениво притормозил. Спешился. Подошел к телу, пнул его носком сапога. Тело не отозвалось вообще никак.
Инфаркт?
Степняк достал нож. Я думал, он перережет горло, чтобы на всякий случай, но ошибся. Он просто полоснул по веревке у самой шеи пленника, освобождая свою сбрую. Вскочил в седло и, гикнув, погнал дальше.
Неподвижное тело осталось лежать посреди бескрайней равнины, превращаясь в точку за нашими спинами. Лишний балласт сброшен. Корм сэкономлен.
Я шел, механически переставляя ноги, и в голове моей, отупевшей от жары и обезвоживания, вдруг с кристальной ясностью сложилась картина.
Они не давали нам воды не потому, что ее было мало. И не из садистского удовольствия, хотя и этого у них хватало.
Это была технология.
Обезвоженный человек слаб. У него нет воли. Его мысли сжимаются до размера одной капли влаги. Он не смотрит по сторонам, не ищет оружия, не сговаривается с соседом о побеге. Он не опасен. Он — скот, который думает только о водопое.
Они ломали нас. Перековывали. Выбивали из нас личность, гордость, память, оставляя голый, животный инстинкт. Иди, и, может быть, вечером тебе дадут попить с барского плеча. Упадешь — умрешь.
Идеальное распределение ресурсов. Жестокое, эффективное, безотказное.
Я покосился на Данилу.
Он держался из последних сил. Его лицо представляло собой серую, потрескавшуюся гримасу с опухшими, потемневшими глазами. Губы, разбитые в кровь, покрылись коркой спёкшейся грязи. Борода — в засохшей крови. Он дышал с присвистом, широко открывая рот, но продолжал переставлять ноги.
Данила обернулся, наши взгляды встретились.
В его глазах я не увидел страха. Там была та самая упрямая, мужицкая злость, на которой веками держалась эта земля.
«Держись, есаул», — читалось в его взгляде.
«Держусь, брат. И ты не падай. Назло им не падай».
Вечер пришел как избавление. Солнце, наконец, коснулось горизонта, окрашивая степь в багровые тона. Колонна остановилась.
Нас снова согнали в кучу. Как овец.
Перед каждым прошёл водонос с большим кожаным бурдюком.
Нам полагалось по три глотка. Ровно три. За ослушание — мощный удар нагайкой.
Вода была тёплой, мутной, пахла сырой кожей и тиной. На зубах скрипел песок.
Но когда эта жидкость коснулась пересохшего неба, когда она потекла по горлу, оживляя иссушенную плоть, я готов был поклясться на кресте: ничего вкуснее я в жизни не пил. Ни рубиновое вино из погребов фон Визина, ни пряный сбитень с медом, ни ледяная ключевая вода — ничто не шло в сравнение с этой водицей.
Это был вкус жизни. Вкус еще одного прожитого дня.
Я облизнул потрескавшиеся губы, чувствуя, как влага всасывается в каждую клетку тела, и свернулся калачиком на холодной земле.
Первый урок усвоен. Выжить любой ценой.
Счёт времени я потерял на третьи сутки. Или на четвёртые. Или на пятые?
Не важно. Разницы никакой. Солнечный диск просто выкатывался из-за края плоской земли, жарил нас до волдырей, высасывал влагу, а затем падал в ковыль, уступая место холодной, пронизывающей тьме. Дни слились в одну мутную, серую полосу, пропитанную потом, пылью, мозолями на ногах и запахом немытых тел.
Мой мир сжался до ритма.
Шаг. Натяжение петли на шее. Хрип соседа. Шаг. Окрик конвоира. Плеть. Удар копыта о сухую землю.
Я перестал быть Семёном. Я не был есаулом. Я стал механизмом по перестановке ног. Если механизм останавливался, его били. Если падал — били сильнее.
Кормёжка превратилась в единственное развлечение, которого ждал желудок, хотя разумом я понимал всю убогость нашего пайка. Раз в сутки, обычно на закате, нам швыряли, как псам, куски сухой, каменной лепёшки и давали по пригоршни варёного проса. Просо часто хрустело на зубах песком, было несолёным и клейким, но я вылизывал ладони до чистоты. Воды давали ровно столько, чтобы язык не присох к нёбу окончательно.
Собственное тело пожирало само себя. Я чувствовал, как с каждым переходом уходят мышцы, наработанные тренировками с Бугаем и сытной едой в поместье фон Визина. Кожа обвисала, рёбра начинали проступать сквозь грязную рубаху, словно стиральная доска.
Только нога вела себя на удивление прилично.
— Живучий ты, шайтан, — буркнул как-то пожилой татарин, меняя повязку.
Не премиальный медицинский уход, конечно, но лучше, чем ничего. Рана на голени медленно затягивалась. Организм, закалённый трудностями, отчаянно цеплялся за целостность. Конвоиры, кстати, по-прежнему за ногой регулярно следили. Я был молодым, крепким, статным мужчиной, а значит — дорогим товаром. Испортить мне ходовую часть означало потерять в цене.