Но везло не всем.
Степь забирала слабых. Почти каждый день кто-то из колонны не просыпался или падал на марше, не в силах подняться даже под ударами нагайки. Таких отвязывали деловито, без злобы. Просто отсекали лишний груз.
Человека оставляли лежать лицом в пыли. Колонна шла дальше, а в небе, высоко-высоко, уже собирались черные точки. Коршуны. Терпеливые «сборщики дани», которые всегда получают своё.
Однажды утром, когда туман ещё лежал в низинах, я увидел, как старший конвоя достал связку деревянных палочек. Он шёл вдоль строя, тыкал пальцем в грудь каждому пленнику и делал ножом зарубку на дереве.
— Бир… ики… уч…
Я стоял, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.
Мы для них не враги. Мы даже не люди. Мы — единообразный инвентарь на складе, который нужно пересчитать перед отправкой, банально по количеству. И, возможно, «по качеству». Просто мешки с костями и мясом. Это унижало сильнее, чем голод, сильнее, чем удары.
Где-то через недели полторы — хотя, может, и через две, календарь в голове рассыпался в труху — нас передали.
Встречный отряд вынырнул из марева, свежий, на сытых конях, с полными бурдюками. Наши конвоиры, уставшие и запылённые, с радостью сдали «смену». Прошла короткая торговля, обмен гортанными фразами, передача тех самых палочек с зарубками.
Нас перецепили. Новые веревки, новые лошади. Новые нагайки по хребтине.
Я напрягся, когда татарин с раскосыми глазами подошел к нашей связке. Если меня разлучат с Данилой, будет хуже. Вдвоём мы хоть как-то держали строй. Но обошлось. Нас оставили вместе.
И снова потянулась дорога.
Мозг начал сдавать. Я ловил себя на том, что прохожу версту за верстой в полной пустоте. Ни мыслей, ни образов. Только тупой гул в ушах и пульсация крови. Образы Беллы, воспоминания об остроге, о лицах друзей вспыхивали редко, как далёкие зарницы, и тут же гасли, не в силах пробиться через пелену усталости. Я превращался в овощ. В покорное животное, бредущее на бойню.
— Нет! — прохрипел я однажды, когда нога подвернулась на камне.
— Чего ты? — еле слышно сипнул Данила.
— Думать надо… — выдохнул я. — Иначе сдохнем внутри раньше, чем снаружи.
Я заставил себя работать головой. Насильно. Через «не могу».
Начал считать. Шаги. Кусты полыни. Количество облаков. Когда цифры начали путаться, я перешел к визуализации.
Я строил в уме усадьбу. Вспоминал дом фон Визина до последнего кирпича. Сколько окон на фасаде? Какие наличники? Потом переносился в горницу Лизы. Где стоит сундук? Сколько стульев? Сколько книг на полках? Какого цвета изразцы?
Хмм… синие с белым…
Я чертил в воображении схемы укреплений Тихоновского. Просчитывал углы обстрела для фальконетов. Вспоминал формулу пороха, прокручивал в голове рецепт выделки кожи. Это были мои якоря. Они держали рассудок, не давая ему раствориться в степном мареве.
Данила был рядом. Тень, а не человек. Кожа да кости, губы — сплошная корка. Но он шёл.
И мы помогали друг другу, посильно. Когда один из нас падал — второй тянул за верёвку, помогая подняться; когда один кратковременно терял сознание — второй прикрывал его телом от плётки, пытаясь быстро привести в чувство.
Вечерами, когда колонна останавливалась, звучала одна и та же команда:
— Ясырь! Отур! — Садись!
— Ясырь! Сус! — Молчать!
Слово «ясырь» въелось в подкорку. Оно выбивало имена. Ты не личность. Ты — ничто.
Но на исходе следующей недели что-то изменилось.
Сначала я почувствовал это носом. Ветер, до этого сухой и пыльный, вдруг принёс новый запах. В нём была соль. Влага. И какая-то свежесть, от которой кружилась голова.
Охрана тоже оживилась. Татары стали говорливее, начали чистить сбрую, выбивать пыль из халатов. Они прихорашивались. Мы подходили к финишу.
В тот вечер привал был другим.
Вместо обычной жалкой пайки нам вывалили целые горы еды. Густая, жирная каша. И мясо. Настоящие куски варёной конины, от которых шёл одуряющий пар. Воды дали вдоволь, сколько влезало.
Я ел, обжигая пальцы и рот, глотал почти не жуя. Желудок сводило спазмом от такого изобилия, но я запихивал в себя еду с жадностью дикого зверя. Рядом давился кашей парень-подросток, Данила жевал мясо медленно, обстоятельно, словно совершал священный обряд.