Всё происходило деловито, без лишних эмоций. Отработанный веками конвейер.
К нашей группе подошли покупатели. Важные, степенные мужчины в дорогих халатах и пышных тюрбанах. Их бороды, крашенные хной, лиловели на солнце неестественным, рыжим огнём. В руках перебирали чётки — щёлк, щёлк, щёлк — успокаивающий ритм торга.
Они ходили вдоль рядов, словно выбирали коней на ярмарке, медленно, с ленивой уверенностью надменных господ, которым некуда спешить. Щупали бицепсы — грубо, с нажимом, словно проверяли не живую плоть, а кусок сырого мяса; пальцы впивались, оставляя тупую, ноющую боль. Бесцеремонно раздвигали губы, воняя пряностями и потом, проверяя зубы — дёргали за челюсть, как у скотины, не заботясь, больно или нет. Хлопали по бёдрам — резко, с оттяжкой, так что мышцы непроизвольно дёргались; проверяли крепость ног, пинали под колено, заставляя терять равновесие и тут же выпрямляться обратно, под окрик.
Никакой брезгливости. Люди дела. Им было плевать на нашу душу, их интересовала только выгода, которую можно из нас выжать, пока мы живы.
Очередь дошла и до меня…
Глава 14
— Союн! — коротко бросил пожилой турок с маслянистыми, внимательными глазами.
С меня сдёрнули драный зипун, оставив по пояс голым. Солнце тут же лизнуло спину, но мне стало холодно. Осмотрщик обошёл меня кругом, ткнул пальцем в лопатку, затем сжал предплечье. Кивнул, цокнув языком. Моё тело, закалённое тренировками с Бугаем и работой в кузнице, всё ещё выглядело внушительно, несмотря на недели голодовки. Широкие плечи, жилистые руки — идеальный приводной механизм для весла.
— Бу — кадырга, — вынес он вердикт, даже не глядя мне в лицо.
(Этот — на галеру.)
Затем его взгляд упал на перевязанную ногу. Он нахмурился, жестом велел снять тряпку. Я подчинился. Рана затянулась, но шрам выглядел уродливо, кожа вокруг была багровой. Турок присел, потрогал кость, проверил сустав на подвижность.
Брак? Скидка? Или сразу в расход, чтобы не возиться?
Он выпрямился, вытирая пальцы о полу халата.
— Яралы, ама кувветли, — бросил он писцу, стоявшему рядом с толстой книгой.
(Ранен, но крепкий.)
Писец скрипнул каламом, занося меня в реестр. Я стал строчкой в ведомости. Инвентарный номер присвоен, склад назначения определён.
— Бу — кадырга, — снова прозвучало рядом.
Я скосил глаза. Данилу осматривал другой купец, помоложе, но с тем же цепким взглядом мясника. Моего соседа по несчастью тоже определили в гребцы. Видно, судьба решила, что нам с ним ещё рано расставаться. Мы переглянулись. В глазах Данилы я не увидел страха — только тупую, мрачную покорность и… искру. Искру солидарности. Мы всё ещё вместе. Знакомое плечо в аду дорогого стоит.
— Бу — чифтлик, — прозвучало дальше по ряду.
(Этот — в хозяйство.)
Женщин, девушек и стариков отделяли сразу. Их участь была иной — кого-то ждали поля, кого-то — кухни и уборка, а самых молодых и привлекательных разбирали в гаремы — их ждала постель. И за них платили больше всего.
Мимо меня проковылял тот самый дедок, что в первую ночь в загоне «утешал» меня разговорами о воле на том свете. Его гнали в другую сторону, к группе немощных, которых, скорее всего, продадут за гроши на виноградники.
Наши взгляды встретились.
Старик приостановился на секунду. Его выцветшие глаза смотрели на меня с какой-то вселенской печалью и мудростью. Он едва заметно кивнул. Прощай, казак. Свидимся теперь только на той самой воле, где нет ни татар, ни цепей.
Меня толкнули в спину.
— Юр! Хайда!
Партию, отобранную в гребцы, погнали к воде.
Галька больно впивалась в ступни сквозь дырявые подошвы драных сапог. Потом сменилась влажным, плотным песком. Море встретило нас равнодушно. Холодная вода лизнула ноги, смывая дорожную пыль, но не принося облегчения. Соль тут же начала разъедать мелкие ссадины.
Галера вблизи казалась ещё огромнее и уродливее. Метров тридцать в длину, с высоким резным носом, задранным к небу, и массивной кормой. Дерево, потемневшее от времени и солёной воды, выглядело как старая кость.
Нас погнали по шатким сходням.
Ещё на подходе запах стал невыносимым, но здесь, у самого борта, он ударил в нос физически ощутимой волной. Смесь застарелого пота, прогорклой мочи, дерьма, гнилой воды и смолы. Так пахнет место, где люди живут, едят, испражняются и умирают, не сходя с места месяцами.
Я шагнул внутрь, в полумрак трюма.
Потолок здесь был низким, давил на плечи. Свет пробивался сквозь вёсельные порты и решётки палубы. Вдоль бортов тянулись бесконечные ряды грубых скамеек-банок. На каждой сидело по трое.