Я скосил глаза на своего многострадального соседа, сидящего в середине нашей тройки.
Данила выглядел жутко: лицо серое, губы потрескались так, что напоминали кору старого дерева, но в глазах всё ещё тлел тот самый упрямый огонёк. Между нами и проходом втиснули третьего — здоровенного, рыхлого мужика с паклей соломенных волос. Хмм… Он чем-то напомнил мне Брендана Фрейзера в периоды не лучшей формы — такой же большой, мягкий, расплывшийся. И глаза — такие же добрые-добрые, хотя и полные ужаса и отчаяния от той ситуации, в которой он оказался.
Крестьянин. Руки у него были как лопаты, привыкшие к плугу, и сейчас они мелко дрожали от страха.
Данила чуть наклонился ко мне, стараясь не звекнуть цепью.
— Повезло тебе, есаул, — шепнул он одними ссохшимися губами, едва разлепляя их. — У борта легче. Рычаг короче. В середине спина ломается пополам к вечеру. А у рукояти… там вообще ад. Там размах такой, что кишки наружу лезут.
Его лицо тронула кривая, страшная усмешка.
Я кивнул. Физика. Даже в преисподней работают законы Архимеда. Чем ближе к точке опоры, тем меньше ход, хоть усилие и требуется конское. Я сидел у самой уключины. Моя задача — задавать темп, ловить момент, когда весло идёт легче, и не дать остальным сбиться. Махать корпусом мне придётся чуть меньше, чем остальным. Маленький бонус от турецких надсмотрщиков за мою раненую ногу.
Внезапно приглушённый гул в трюме стих. Словно кто-то выключил звук рубильником.
На узкий деревянный помост, идущий по центру галеры над головами гребцов, вышел человек.
Коренастый. Широколицый. В короткой, практичной кольчуге, надетой поверх стёганого халата. Никаких излишеств, всё по делу. За широким кушаком торчали рукоять ятагана и короткая плеть с плетёным «шлепком» на конце. Борода у него была стрижена коротко, аккуратно, на голове сидел плотный, невысокий тюрбан.
Это не капитан. И не хозяин судна. Повадка выдавала в нём надсмотрщика, «агу» — «начальника», главного по палубе, боцмана и тюремщика в одном лице. Его глаза — маленькие, быстрые бусинки — бегали по рядам, оценивая «мясо». Он не искал личностей. Он проверял натяжение приводных ремней биологического механизма.
Ага остановился прямо напротив нашей банки. Прокашлялся, прикрыв рот кулаком.
— Слушай, урус! — Его голос, неожиданно высокий и резкий для такой комплекции, ударил по ушам. — Слушай хорошо.
Он говорил на ломаном русском, медленно расставляя слова, как кирпичи. Видно было, что каждое слово даётся ему с усилием, но сама речь отшлифована сотнями повторений. Вероятно, это была стандартная инструкция по, эмм… скажем так, технике безопасности для новых гребцов.
— Ты — не урус больше. Ты — не казак. Ты — не пахарь. Ты — не человек.
Он сделал паузу, давая словам впитаться в спертый воздух трюма.
— Ты — ясырь. Ты — раб. Все здесь — раб. Понимай?
Ага двинулся вдоль помоста, ритмично постукивая рукоятью плети по ладони. Шлёп. Шлёп. Шлёп.
— Хочешь жить — работай. Греби. Барабан бьёт — грести. Свист — стоп. Кто не гребёт — плеть. Кто спит — плеть. Кто бунт — смерть. Кто бежать — мёртвый. Понял?
В трюме висела ватная, плотная тишина. Даже цепи замерли, будто боялись лишний раз звякнуть и навлечь на себя внимание. Десятки людей, раздавленных, вырванных из жизни, смотрели на этого человека снизу вверх, не моргая, словно он держал в руках их дыхание. Кто-то вжал голову в плечи, стараясь стать меньше, незаметнее, кто-то мелко трясся, не в силах унять дрожь, а кто-то сидел неподвижно, как камень, уставившись в одну точку, будто уже провалился куда-то внутрь себя. Тот рыхлый крестьянин на нашей банке, «укротитель мумий» который, тихо заскулил, и Данила незаметно пихнул его локтем в бок — молчи, дурак, хуже будет.
Ага развернулся на пятках, пройдясь обратно. Его лицо на миг потеряло выражение жестокой маски, проступило что-то вроде лениво-равнодушной, торгашеской честности.
— Кто тяжело болен — за борт. Рыба тоже кушать хочет, — буднично сообщил он. — Но… Кто сильный. Кто хорошо работает. Может остаться на галере. Всегда галера. Кормят. Вода дают.
Он остановился, обвёл нас взглядом.
— А может, перепродадим на рынке. Там новый хозяин купит. Там по-разному бывает: дом, поле, ремесло. Кому как повезёт. Но дорога длинная. Сначала — греби. А там — Аллах решит.
Блестящая мотивация. Морковка перед носом ослика. «Греби хорошо, не сдохни, и, может быть, когда-нибудь тебя продадут копать грядки или приглядывать за лошадьми, а не рвать жилы на воде, елозя ежедневно в моче и говне — своём и соседа». Призрачный шанс, но для человека в цепях даже такая соломинка кажется канатом. А ещё это означало, что нас не собираются убивать прямо сейчас. Мы — актив. Как минимум, часть из нас нужно доставить в порт назначения в товарном виде, пусть и слегка потрёпанными.