Бум!
— Хап! — короткий, лающий окрик надсмотрщика.
Мышечная память срабатывала безотказно. Ты просыпаешься уже в движении, уже в работе. Никаких «потягушек», никакого кофе и проверки новостной ленты. Твоя лента новостей — это тощая спина впереди сидящего, покрытая шрамами, синяками и язвами.
Утренний ритуал не отличался разнообразием. Вдоль центрального помоста топал один из подручных аги с ведром. Плеск — и в лицо прилетала порция ледяной, солёной забортной воды. Это не умывание. Это не забота о гигиене. Это способ привести биологический мотор в рабочее состояние, сбить остатки сна и смыть корку соли с ресниц, чтобы глаза хоть немного видели, куда грести. Я фыркал, тряс головой, чувствуя, как соль тут же начинает разъедать потрескавшиеся губы.
Следом шёл другой — с котлом.
Раздача была отработана до автоматизма. Черпак стукал о край подставленной миски. У кого была своя — хорошо, у кого нет — одна на двоих с соседом. Мне повезло — у меня была своя деревянная плошка с отбитым краем. У Данилы и «грозы мумий» — тоже свои, деревянные.
Трапеза напоминала акробатический этюд. Руки нужны для весла, ноги скованы кандалами, общая цепь натянута струной вдоль банки. Лишний раз не дёрнешься, не повернёшься. Приходилось зажимать миску коленями, балансируя ею, как цирковой тюлень мячиком, и торопливо, обжигаясь, хлебать варево.
Внутри плескалась мутная, серая бурда. Разваренное в клейстер просо, какие-то волокна, напоминающие паклю, редкие куски прогорклого жира. Я старался не вглядываться. В полумраке трюма плавали тени, и если начать фантазировать, из чьих жил сварен этот «суп», желудок вернёт всё обратно. А блевать здесь — непозволительная расточительность. Калории — это жизнь. Я глотал, почти не жуя, чувствуя, как горячий ком падает в пустой живот.
Воды давали скупо. Разносчик с бочонком проходил ряд, и каждому полагалось несколько глотков. Не напиться. Только смочить пересохшую глотку, чтобы язык не прилип к нёбу и ты не сдох раньше времени. Обезвоживание держало в тонусе, не давало расслабиться, превращало мысли в вязкий кисель, где плавала одна идея: грести.
А потом начиналась работа.
Бум! Бум! Бум!
Первые два часа я ещё чувствовал себя человеком. Энергия от скудной еды поступала в кровь, мышцы, забитые вчерашним днём, разогревались, скрипели, но тянули. Рукоять весла в сыромятной коже, отполированная тысячами ладоней до состояния «блеска», ложилась в руку привычно. Я даже мог думать о чём-то отвлечённом. О том, как Бугай, Захар, Остап и все наши пытаются меня отыскать. О том, что Белла сейчас, возможно, смотрит на степь. О том, что Лиза сейчас, возможно, листает свою книжицу, где записаны имена влиятельных людей, их чины и кто кому кем приходится.
Но к третьему часу наступал персональный ад.
Плечи начинали наливаться свинцом. Каждая жилка горела, словно под кожу залили расплавленное олово. Поясница деревенела, превращаясь в чужой, негнущийся кусок дерева. Мозоли на ладонях, которые лопались, подсыхали и нарастали снова по кругу, начинали печь огнём. Каждый гребок становился маленькой войной с собственной анатомией.
— И-и-и… раз! — выдыхал Данила рядом.
Его хрип помогал держать темп.
Остановок не существовало. Галера шла ходом, ветер был встречный или штиль — паруса не помогали, и мы были единственной силой, толкающей эту махину сквозь воду. Разогнуться, встать, размять затёкшие ноги? Забудь. Ты — деталь механизма. Шестерёнка не выходит на перекур.
А ещё ведь приходилось в туалет ходить под себя… Вы находите «Человеческую многоножку» мерзкой? Это просто потому, что вам не доводилось бывать в круизном турне на средневековой турецкой галере. Всё, что могло течь, стекало вниз, под ноги, в палубную жижу, или впитывалось в доски. А что не могло течь, то есть, кал, энергично размазывалось под жепой.
Сначала меня выворачивало наизнанку от одной мысли об этом. И это не фигура речи. От сладковато-гнилостного, удушающего смрада, стоящего в трюме плотной стеной. Смрада гниющих тел, испражнений, тухлой воды и застарелого пота.
Но человек — тварь, ко всему привыкающая. На третий день нос отключился. Запах перестал существовать как раздражитель, став просто фоном, как скрип уключин или звон цепей.
Иногда вдоль ряда проходили с вёдрами и окатывали палубу водой. Грязь и нечистоты частью смывались в шпигаты, частью размазывались ровнее. Этого хватало, чтобы мы не захлебнулись в собственном дерьме, но назвать это уборкой язык не поворачивался.
Болезни здесь были не трагедией, а статистикой. Если сосед начинал кашлять кровью или покрывался язвами — на него просто переставали обращать внимание. Умрет — выкинут. Место опустеет до следующего порта. Там посадят нового.