Я нащупал на грязной, иссохшей груди костяной амулет. Он был тёплым, словно живое сердце. Я сжал его в кулаке так, что грани впились в ладонь.
— Подожди ещё немного, Белла, — прошептал я в темноту, и слова эти потонули в храпе и стонах спящего трюма. — Я скоро. Я обязательно выберусь.
Обычно раннее утро на нашей плавучей каторге приходило предсказуемо, как похмелье после корпоратива — с тупым, мерным гулом барабана, вбивающим ритм в ещё не проснувшееся сознание. Но сегодня всё пошло наперекосяк. Вместо привычного «бум» и окатки прохладной солёной водой для пробуждения, словно с небес, обрушился визг.
Не крик, не команда, а именно визг — тонкий, срывающийся на фальцет, пропитанный таким животным ужасом, что у меня моментально свело лопатки. Вперёдсмотрящий на мачте орал так, будто увидел самого Слендермена, пришедшего по его душу. Трюм, ещё секунду назад наполненный сонным сопением и запахом прелой мочи, взорвался движением. Люди вскидывались на банках, гремели цепями, таращили глаза в темноту. Все мы, от последнего крестьянина до битого жизнью стрельца, нутром чуяли — так кричат только перед смертью.
По палубе загрохотали десятки ног. Топот слился в сплошной гул, перекрываемый лязгом выхватываемого железа и хриплыми, лающими приказами. И тут сквозь этот хаос прорвалось одно слово. То самое, от которого сердце сначала споткнулось, пропустив удар, а потом заколотилось о рёбра, как пойманная птица в клетке.
— Kazak! Kazak şayka! — надрывался матрос где-то на корме, захлёбываясь собственной слюной и страхом.
Казак. Чайка. Было несложно догадаться и без Лукьяна.
Я метнулся к вёсельному порту, натянув цепь до предела. Квадрат света выхватывал кусок предрассветной мглы, серой и зыбкой, как скисшее молоко. Но там, на границе воды и неба, уже происходило движение.
Из утреннего тумана, подсвеченного первыми, робкими лучами солнца, выныривали тени. Длинные, приземистые, хищные. Они шли низко над водой, словно морские змеи. Один силуэт, второй, пятый… Я начал считать, сбился на десятке, начал снова. Пятнадцать? Двадцать? Целая стая.
Казачьи чайки.
Я узнал их мгновенно, хотя видел раньше только на картинках в учебниках истории да слышал в байках пластуна Никифора. Плоскодонные, юркие, с бортами, обшитыми пучками камыша — фашинами, которые и стрелу задержат, и пулю на излёте, и дополнительную плавучесть дадут. Мачты невысокие, паруса похожи на крылья гигантских бабочек, но сейчас они шли на вёслах. И шли страшно — быстро, слаженно, целеустремлённо. В каждой лодке сидело человек по пятьдесят таких же, как я, только свободных, уверенных и вооружённых до зубов. Для них наша неповоротливая галера была не грозным военным кораблём, а жирной, неповоротливой свиньёй.
По трюму пронёсся новый звук. Раньше я ненавидел его всей душой, мечтал, чтобы этот инструмент рассохся или сгорел, но сейчас, впервые за недели плена, он вызвал во мне дикий, почти щенячий восторг.
Тр-р-р-р-р-р!
Барабан бил не мерно, не размеренно. Он захлёбывался. Дробь была такой частой, что удары сливались в сплошную трель, напоминающую пулемётную очередь. Мальчишка-барабанщик на носу колотил с остекленевшими глазами, словно от этого зависело, взойдёт ли сегодня солнце. А для него оно, по сути, и зависело.
Это был сигнал «полный ход». Аварийный режим. Форсаж. Спасай свою жепу, кто может.
Глава 19
Дверь кормовых кают распахнулась с треском. На помост вылетел наш реис, ага, его заместитель. Кушак ага застёгивал на ходу, тюрбан съехал набок, а лицо… О, это лицо стоило того, чтобы его запомнить. Вся его обычная надменная невозмутимость, вся эта маска хозяина жизни слетела, как шелуха. Под ней остался голый, липкий страх. Реис, судя по его жестам, эмоционально отдал приказ аге, чтобы мы поднажали.
— Р-р-работать! Собаки! Гяуры! Грести! — заорал он, срывая голос.
Его помощники заметались по проходу. Плети засвистели в воздухе, но теперь они били не прицельно, не в наказание за ошибку, а веером, вслепую, просто чтобы вогнать в нас ужас и заставить двигаться быстрее мысли.
Я вцепился в рукоять весла. Вода рванулась навстречу лопасти.
— И-и-и-раз!
Рядом со мной Данила и Тимоха, даже не сговариваясь, рванули валёк на себя с такой силой, что дерево заскрипело. Трюм наполнился рёвом. Девяносто глоток хрипели, выдыхая воздух при гребке. Девяносто спин сгибались и разгибались в едином порыве.
Галера вздрогнула всем корпусом. Я почувствовал эту вибрацию задницей, позвоночником, зубами. Огромное деревянное корыто, инертное и ленивое, вдруг ожило, стряхивая с себя оцепенение. Вода за бортом закипела, превращаясь в белую пену. Вёсла входили в море с такой яростью, что отдача била в плечи, как удар кувалдой по наковальне, но мы не останавливались.