Звук долетал до нас с запозданием, приглушённый плеском волн и стуком собственного сердца в ушах. Но даже так я слышал этот гул. Лязг металла. И вопли. Нечеловеческие вопли резаных, колотых, умирающих людей.
— Мать честная… — выдохнул Данила где-то сбоку, не сбиваясь с ритма. Он тоже это видел.
Но самое жуткое было впереди.
Две чайки подошли к соседней галере почти вплотную, борт о борт. Я увидел, как казаки, размахнувшись, швыряют на турецкую палубу какие-то горшки. Глиняные, пузатые.
Они разбивались с глухим звоном.
А через секунду галера вспыхнула.
Это не был обычный огонь, который разгорается робко и постепенно. Нет. Пламя, жадное, рыжее, с чёрной копотью, рвануло вверх стеной, словно судно облили бензином. Казачий «коктейль Молотова» XVII века — смесь смолы, серы и пороха. Жидкая смерть.
Огонь потёк по палубе, охватил такелаж, лизнул свёрнутые паруса, которые мгновенно вспыхнули факелами.
У меня перехватило дыхание. Горло сжало ледяной рукой ужаса.
Сквозь вёсельные порты горящей галеры — те самые квадраты, через которые мы смотрим на мир, — высовывались руки.
Десятки рук.
Они дёргались, царапали воздух, махали в конвульсиях. Они пытались ухватиться за воду, за воздух, за жизнь. Там, внутри деревянной коробки, превращающейся в печь, сидели под сотню таких же, как мы. Прикованных к банкам. Без ключей. Без надежды.
Огонь подбирался к ним. Дым уже душил их. И они выли. Этот вой, перекрывая шум боя, долетел до меня, пробив все барьеры психики. Вой заживо сгорающих, задыхающихся людей, знающих, что выхода нет.
Меня едва не вывернуло наизнанку. Ощущение, что рыбьи головы, съеденные накануне, подкатили к горлу.
— Греби, шайтан! — заорал на меня надсмотрщик, хлестнув плетью по плечу.
Я рванул весло на себя с такой яростью, будто хотел сломать его пополам. Впервые я был благодарен этому турку. Боль отрезвила. Напомнила, что я не зритель в кинотеатре, а следующий в очереди на барбекю, если мы не уйдём.
Наш реис, старый морской волк, знал своё дело отлично. Он не стал геройствовать. Пока его товарищей жгли и резали, выигрывая для него драгоценные минуты, он гнал нас к берегу.
Он стоял на кормовом мостике, широко расставив ноги, вцепившись в леера, и орал команды рулевому. Его тюрбан сбился, халат развевался на ветру. Он вёл галеру зигзагами, между подводными камнями и мелями, с точностью нейрохирурга. Он выжимал из нас, рабов, все соки.
Барабан сбивался. Мальчишка на носу устал, его руки дрожали, ритм стал рваным, истеричным. Но мы подстраивались. Жить хотелось всем.
Но уйти чисто не получилось.
— Sağdan! — заверещали дозорные.
Я скосил глаза вправо, рискуя сломать шею.
Три чайки. Они отделились от общей свалки, проигнорировав горящие галеры. Старшие на этих чайках решили преследовать того, кто драпает первыми, понимая причину.
Они неслись за нами, срезая углы. Длинные, хищные лодки, похожие на щук, преследующих жирного карася. Вёсла у них мелькали с такой скоростью, что сливались в сплошную серебристую полосу.
На носу каждой чайки, притороченный к скамье верёвками, чернел ствол фальконета. Маленькая, злобная пушка.
Свист.
Звук был коротким, резким, как удар кнутом. Что-то с треском ударило в мачту наверху, посыпались щепки. Я инстинктивно вжал голову в плечи, хотя и понимал: если ядро пробьёт борт и войдёт в трюм, пригибаться бесполезно. Превратит в фарш вместе с банкой.
Второй выстрел.
Гулкий, глухой удар в борт. Галера вздрогнула, как живая. Где-то ближе носу зажурчала вода, послышались испуганные крики гребцов с передних банок. Пробоина. Не смертельная, но неприятная.
— Jawāb! — рявкнул реис об ответном выстреле.
На корме засуетились. Там стояла единственная пушка, способная стрелять назад.
Грохот.
В замкнутом пространстве, отразившись от воды и корпуса, выстрел ударил по ушам так, что на секунду я оглох. Звон стоял такой, будто мне на голову надели ведро и ударили кувалдой.
Но результат был. Снаружи донеслись восторженные вопли турков и такая отборная, многоэтажная, витиеватая русская брань, что я, несмотря на ужас ситуации, неконтролируемо криво ухмыльнулся. Турецкий наводчик оказался не промах — должно быть, накрыл кого-то близким разрывом или щепой.
— … мать!..душу… в качель! — неслось над волнами. Родиной пахнуло.
Но это их только разозлило.
Самая быстрая чайка, наплевав на осторожность, рванула наперерез. Она шла на таран, целясь в борт, чтобы сцепиться и начать абордаж.