Удар был страшным.
Казачья лодка с размаху, с тяжёлым глухим ударом, врезалась в наш левый борт, где-то в районе миделя.
Кр-р-рак!
Звук ломающегося, сухо рвущегося дерева, визгливый скрежет металла, треск фальшборта — всё слилось в один чудовищный, режущий слух аккорд. Галеру дёрнуло и швырнуло в сторону, словно лёгкую щепку на волне. Меня оторвало от банки и с силой, безжалостно бросило грудью на рукоять весла. Воздух с хрипом, судорожным толчком вылетел из лёгких. Мои многострадальные рёбра отозвались острой, ослепляющей вспышкой боли. Цепи на ногах натянулись струнами, врезаясь в мясо.
Всё судно вибрировало, стонало, трещало, словно раненое зверьё. Где-то рядом с диким, рваным треском ломались вёсла, превращая людей, державших их, в калек прямо на месте. Вода хлестнула в трюм через порты, холодная, солёная, живая, с силой удара.
И вот в этот самый момент, когда мир рушился, глох в гуле и переворачивался, я отчётливо почувствовал у себя внизу ЭТО…
Глава 20
Резкий, сухой щелчок в районе правой лодыжки.
Не звон, не лязг. А именно щелчок, похожий на звук лопнувшего ореха, только металлический.
Напряжение, стягивающее ногу, исчезло.
Кольцо. То самое кольцо, которое я с маниакальным упорством пилил ночами, слюнявя пальцы и стирая ногти. Ослабленное, истончённое до предела, оно не выдержало рывка при ударе. Оно лопнуло.
Общая цепь, тяжёлая, ржавая змея, освободила меня из своих цепких объятий рабства. Кандалы остались, но к галере меня больше не приковывали.
Данила, сидевший рядом, вжался в банку, побелев как полотно. Он замер, боясь пошевелиться. Его глаза, круглые от шока, встретились с моими.
Я увидел, как он медленно, осторожно, словно боясь спугнуть удачу, шевелит ногой. Свободно. Его кольцо тоже не выдержало казачьего натиска.
«Укротитель мумий» на краю — тоже.
Мы переглянулись. В трюме, периодически озаряемом яркими вспышками выстрелов снаружи, повисла немая сцена. В глазах мужиков читалась дикая смесь ликования, животного ужаса и вопроса: «Что теперь⁈».
Инстинкт орал: «Беги! Вставай! Рви глотку надсмотрщикам, прыгай за борт! Свобода!»
Но разум, холодный, циничный разум Семёна, включился мгновенно.
Вокруг творился хаос. Турки бегали по помосту, орали, размахивали саблями. Левенды готовились отражать абордаж, рубя топорами «кошки», летящие с чайки. Надсмотрщики, обезумевшие от страха, молотили тростинами и плетьми всех, кто смел поднять голову или бросить весло. Они были на взводе. Любое резкое движение, любой намёк на бунт сейчас — и нас просто изрубят в капусту. Не разбираясь. Плевать на ценность раба, когда твоя собственная жизнь висит на волоске.
Встать сейчас — значит сесть обратно, но уже больше никогда не встать.
Я резко протянул руку и схватил крепко Данилу за запястье.
— Сидеть! — прошипел я, вкладывая в этот шёпот всю волю, что у меня осталась. — Не сейчас! Сидеть, чертяка!
Данила дёрнулся, порываясь вскочить, но мой взгляд пригвоздил его к месту.
— Убьют! — добавил я одними губами, кивнув на бегающего по мостику агу с пистолем в руке.
Тимоха, увидев нас, тоже замер, втянув голову в плечи. Он судорожно схватился за весло, делая вид, что готов грести дальше.
Наше судно, скрипя всем корпусом, отлепилось от казачьей чайки. Реис, воспользовавшись суматохой, отдал приказ рулевому и людям у кормы экстренно налечь на рулевые вёсла. Галера, потеряв некоторую часть вёсел по левому борту, оставляя за собой шлейф из обломков и щепок, нырнула в спасительную тень скал.
Мы проскочили.
Две скалы, похожие на клыки дракона, сомкнулись за кормой, отрезая нас от открытого моря и от погони. Бухта. Укрытие.
Крики казаков начали удаляться, стихать, перекрываемые шумом прибоя, разбивающегося о камни. Они не рискнули лезть в узкое горло следом за нами, опасаясь неминуемой засады в узком горле.
Галера шла по инерции, замедляясь. В трюме стоял болезненный, неутихающий гул — стоны раненых, крики покалеченных, хриплое дыхание гребцов… и ругань турков.
Я сидел, сгорбившись над веслом. Моё сердце колотилось где-то в горле. По ноге, освобождённой от натяжения цепи, бежали мурашки. Я чувствовал холодный металл разорванного кольца, касающийся кожи.
Мы были свободны. Но мы всё ещё сидели в центре вражеского лагеря, окружённые вооружённой охраной, посреди чужого моря.
И это было только начало.
Гонка закончилась так же внезапно, как и началась.
Галера доковыляла до бухты, и море здесь было иным, скажу я вам. Не синим и пенным, а каким-то маслянисто-зелёным, густым, похожим на застоявшийся суп. Водоросли длинными, склизкими лентами тянулись вдоль бортов, словно пальцы утопленников, пытающихся ухватиться за обшивку.