Матрос нагнулся.
Он посветил на ноги Гришке, сидевшему перед нами. Гришка вжал голову в плечи. Турок нахмурился, что-то буркнул, присел на корточки.
— Kırık, — сказал он, трогая кольцо на ноге казака.
(Сломано).
У Карпа и грека кольца были погнуты, вывернуты, держались на честном слове. До излома оставалось всего ничего — ещё бы один хороший рывок, и они бы тоже освободились. У Гришки кольцо, да, было сломано.
Матрос поднял голову, посмотрел Гришке в глаза. Взгляд был подозрительный, недобрый. Он медленно перевёл свет фонаря дальше. На меня.
Луч скользнул по моим ногам. Уперся в разорванное кольцо. Потом на ногу Данилы. Потом на Тимоху.
Три сломанных кольца подряд. Ровный ряд.
Турок поднял глаза на меня. Наши взгляды встретились. В его глазах я увидел, как зарождается дикое подозрение. Он открыл рот, набирая воздух, чтобы крикнуть аге.
Я напрягся, готовый… к чему? Броситься на него? Вцепиться зубами в глотку? Глупо. Бессмысленно. Но тело само готовилось к последней драке. В голове пронеслись изуверские варианты предстоящей казни. Но, конечно, было очевидно, что просто зарубят на месте, как бешеных псов, да и всё. Даже свинец и ценный порох не станут тратить на раба.
Матрос медлил.
Секунда растянулась в вечность…
А потом он вдруг принял задумчивый вид и отвернулся.
Повернул фонарь к соседней банке, через проход, у противоположного борта. Присел там. Посветил. Потрогал цепи.
— Burası da aynı… — начал он кричать помощнику аги, выпрямляясь.
(Здесь то же самое…)
Его голос звучал не угрожающе, а… устало. Раздражённо.
Лукьян за моей спиной судорожно втянул воздух и зашептал, давясь словами:
— Семён… Он говорит… говорит, что железо дрянь. Говорит, много где поломки колец. Удар был сильный, когда сцепились… всё полетело к чёрту.
Я моргнул, не веря своим ушам; проследил осторожно взглядом за ним.
Матрос прошёл ещё пару шагов, проверяя выборочно другие ряды. И периодически находил то же самое — либо сломанные, либо существенно деформированные кольца.
Моя теория о паршивом качестве турецкого металла оказалась не просто верной — она стала нашим спасательным кругом. У того матроса в голове не укладывалось, что можно перетереть кольца вручную. Зато он прекрасно знал, сколько казна крадёт на закупках железа, и как эти дешевые поковки лопаются от хорошего удара. Для него это было не диверсией. Это была производственная авария. Масштабная поломка инвентаря.
Он вернулся к помощнику аги, который нетерпеливо переминался с ноги на ногу у трапа.
— Эфенди, тут половина кандалов полетела, — доложил матрос (в переводе от Лукьяна), сплюнув на палубу. — Железо старое, ржавое. А тряхнуло нас знатно. Надо всё менять.
Помощник аги скривился, как будто съел лимон. Я видел его лицо в свете лампы. Никакого подозрения. Только злость бюрократа, которому подкинули лишней работы в конце смены.
— Шайтан бы вас побрал с вашим железом! — рявкнул он. — Борт течёт, люди дохнут, а вы тут с кандалами возитесь!
Он махнул рукой, отгоняя проблему, как назойливую муху.
— Потом! Сейчас всё бросай, идите к борту, к пробоине. Сначала дыру залатаем, а то потонем к гуриям. Эти никуда не денутся, бухта закрытая. Работайте тут, как закончим с корпусом.
Он развернулся и пошёл прочь из трюма. Матросы, подхватив свои инструменты, фонари и аптечку, поспешили следом. Им тоже не улыбалось возиться в вонючем трюме, когда решался вопрос плавучести судна.
Я выдохнул. Воздух вышел из лёгких с таким свистом, будто прокололи кузнечный мех. Лихорадочное напряжение, державшее меня в тонусе, схлынуло, оставив после себя пустоту и слабость.
Рядом, в этой тишине, не считая постанывания раненых, раздался звук. Громкий, раскатистый, неприличный звук.
Тих-х-х-х-пфффррр!
Данила дернулся. Я обернулся. Тимоха, наш «гроза мумий», сидел с пунцовым лицом, глядя в пространство остекленевшим взглядом. Его организм, сжатый стрессом в пружину, расслабился самым естественным образом.
Кто-то сзади хрюкнул. Потом засмеялся — нервно, истерично.
— Ну ты даёшь, брат. Дал ветру, словно из кулеврины выстрелил, — просипел Карп с передней скамьи и, не удержавшись, отвесил Гришке, который начал было хихикать слишком громко, звонкий подзатыльник. — Цыц! А ну тихо! Услышат!
— Пронесло… — прошептал Данила.
Я не понял, про Тимоху он или про нашу ситуацию, но кивнул.
— Пронесло.
Мы сидели тусклом свете, слушая, как снаружи стучат топоры, и понимали: мы получили отсрочку. Смерть прошла мимо, обдав нас своим смрадным дыханием, и пошла дальше.