Но радость была недолгой.
Часа через два, когда суматоха с пробоиной поутихла, в трюм снова пожаловали.
На этот раз пришёл другой персонаж. Грузный, потный турок в кожаном фартуке на полуголое тело. Корабельный кузнец. За ним двое подручных тащили небольшую переносную наковальню, ведро с углями (к счастью, уже раздутыми наверху, чтобы не угореть), клещи и связки новых соединительных звеньев.
Они не торопились. Работа предстояла долгая и нудная.
Кузнец деловито расставил свои принадлежности в проходе.
— Давай, по рядам, — буркнул он помощникам (как перевёл Лукьян). — Снимаем старьё, ставим новое.
Процесс пошёл.
Они подходили к каждой банке. Один подручный выбивал остатки сломанных или погнутых колец зубилом. Второй подавал новые заготовки. Кузнец, ловко орудуя клещами и молотком, продевал общую цепь через новые кольца, замыкал их и несколькими мощными ударами расклепывал штифт.
Дзынь! Дзынь! Дзынь!
Этот звук был похож на забивание гвоздей в крышку гроба. Нашего гроба.
Они дошли до нас. Я покорно вытянул ногу. Кузнец даже не глянул на меня. Для него моя нога была просто деталью, к которой нужно прикрепить «инвентарный номер». Он сбил остатки моего старого, истонченного кольца, отшвырнул их в сторону. Взял новое звено. Блестящее, жирное от смазки, толстое.
Дзынь! Дзынь!
Закончив, он перешел к Даниле. Потом к Тимохе.
Через час они закончили наш сектор и двинулись дальше.
Я сидел и смотрел на свои кандалы. Новое кольцо тускло поблескивало в полумраке. Я потрогал его пальцем. Гладкое. Без единой царапины. Толщиной в хороший палец взрослого мужика. Качественная ковка. Не чета тому пористому хламу, что был раньше.
Отчаяние накрыло меня с головой. Дни работы. Бессонные ночи. Риск. Страх. Всё пошло прахом. Мы вернулись в исходную точку, только теперь у нас было железо, которое хрен перетрёшь и за полгода, а до Кафы оставались считанные дни.
— Вот и всё, есаул, — глухо проронил Данила, глядя в пол. В его голосе не было упрёка, только бескрайняя, чёрная тоска. — Отвоевались.
— Но мы попытались, и это что-то да значит, — спокойно ответил я.
Я закрыл глаза, прислонившись виском к шершавому дереву борта. На самом деле мне хотелось заорать истошно. Хотелось биться головой о весло впереди меня. Хотелось просто сдохнуть прямо сейчас, чтобы не видеть этого краха и не чувствовать собственного бессилия.
Но потом… потом в голове что-то щёлкнуло.
Я вспомнил чайки. Вспомнил горящую галеру. Вспомнил вопли заживо сгоревших рабов, которые так и не смогли выбраться. Могло ведь быть и так с нами.
Или если бы мы попытались сбежать… Если бы мы прыгнули за борт в той суматохе… Нас бы перестреляли как уток. Или мы бы захлебнулись в волнах, не в силах доплыть.
Но мы живы. Мы здесь, в тихой бухте. Галера почти цела. Нас не убили. Цепи новые, да. Крепкие.
Но и мы не те, что были месяц назад.
«Всё, что ни делается — к лучшему», — подумал я философски. Мысль была банальной, затёртой до дыр, но почему-то именно сейчас она показалась мне единственно верной опорой.
Глава 21
Я открыл глаза и посмотрел на своих товарищей. Они были раздавлены.
— Железо новое, — тихо сказал я. — Но и мы теперь знаем, что оно не вечное — ломается. И знаем, что они — не боги. Мы живы, брат. А пока живы — игра не окончена.
Я сжал кулак. Амулет на груди снова нагрелся.
В Кафе будет рынок. Будет суша. Будет шанс. Другой, страшный, но шанс.
— Спите, мужики, — скомандовал я. — Завтра будет новый день. Силы понадобятся.
И впервые за долгое время я провалился в сон мгновенно, без сновидений и кошмаров. Сон солдата, который пережил битву и знает, что следующая будет еще нескоро. Ну, или завтра. Какая разница?
Кафа встретила нас запахом. Он отличался от привычного коктейля из гниющих водорослей и нечистот, к которому я принюхался на галере. Этот запах был гуще, сложнее. Пахло жареной бараниной, пряностями, пылью, раскалённым камнем и тысячами людей. Пахло деньгами. Грязными, кровавыми, огромными деньгами.
Мы входили в порт на рассвете. Солнце, поднимающееся из-за гор, заливало бухту золотом, но для нас этот свет не нёс тепла. Сквозь весельный порт я видел, как хищно выгибается береговая линия. Массивные башни генуэзской крепости, над которыми развевались флаги с полумесяцем, нависали над городом, словно каменные стражи, готовые раздавить любого, кто посмеет дёрнуться. Турки перестроили старые укрепления, добавили минареты, но суть осталась прежней: это была ловушка. Каменный мешок, из которого, казалось, не выбраться иначе как через кассу работорговца.