Процедура была отлажена веками. Торговля людьми здесь была не преступлением, а индустрией, скучным и обыденным бизнесом.
Рабов выводили на невысокий деревянный помост группами по пять-шесть человек. Местный продавец, горластый мужик, начинал расхваливать лот.
— Смотрите, правоверные! Молодые, крепкие! Из земель ляшских! Спины как у быков, зубы крепкие! Работать будут от зари до зари!
Покупатели подходили ближе. Щупали.
Это было самое омерзительное. Нас трогали, как скот. Пальцы впивались в бицепсы, проверяя плотность мяса. Чужие потные ладони хлопали по бёдрам, оценивая, выдержат ли ноги долгие переходы. Нам бесцеремонно лезли в рот, оттягивая губы, чтобы глянуть на зубы — целы ли. Заставляли приседать, нагибаться, стоять на одной ноге, поднимать с земли камни.
Глава 22
Я стоял в строю, стараясь дышать ровно и смотреть поверх голов. Хотелось биться в истерике — разбивать им носы, вонзать нож снизу под подбородок вверх и смотреть им в глаза, как они стекленеют, не отрываясь, но… я лишь холодно фиксировал детали обстановки. Покорно ждал своей очереди, зная, что любой бунт сейчас — это верная смерть или возвращение на весло.
В стороне, за ширмой из плотной ткани, шёл торг живым товаром иного сорта. Женщины. Оттуда доносились сдавленные рыдания, вскрики и грубый смех. Иногда край ткани откидывался, и я видел испуганные лица молодых девушек, которых волокли к новым хозяевам. Внутри всё сжималось от бессильной ярости. Я ничего не мог сделать. Сейчас — ничего. Спасти их я мог только одним способом — выжить самому и вернуться сюда с войском. Эта мысль была единственным якорем, удерживающим меня от безумия.
— Следующие! — рявкнул распорядитель.
Нас толкнули в спины. Меня, Данилу и Лукьяна.
И мы поднялись на помост. Солнце ударило в глаза, толпа внизу заколыхалась морем халатов и тюрбанов.
— А вот товар особый! — заорал продавец, получивший, видимо, записку от нашего реиса. — Разбойники укрощённые, смиренные! Казаки среди них! Опытные гребцы! Сила немереная, выносливость великая!
По толпе прошёл шумок. Слово «казак» здесь знали. Оно было знаком качества — эти люди умели терпеть боль и работать на износ. Но оно же было и клеймом опасности. Казак — значит, может сбежать. Значит, глаз да глаз нужен.
Продавец знал свое дело. Он играл на этом противоречии.
— Кто укротит волка, тот получит лучшего пса! — заливался он соловьём. — Смотрите на эти плечи! На эти руки! Сами реисы плакали, отдавая таких молодцов, но деньги нужны сейчас — берите, пока не передумали!
Неподалеку, скрестив руки на груди, стоял капитан нашей галеры. Он действительно выглядел кислым — видимо, терять слаженных гребцов ему не хотелось. Приказ ли, нужда ли — не знаю, но он кивал каждому слову торговца, будто подтверждая: товар стоящий.
— Рубахи долой! — скомандовал распорядитель.
Мы стянули грубую ткань.
Толпа подалась вперёд.
Моя спина была картой моих «приключений». Свежий шрам от тростины, старые ссадины, бугры мышц, проступившие после сушки на галере. Мышцы, кстати, выглядели внушительно — жилистые, перевитые венами, лишенные и грамма лишнего жира. Рабочая машина.
Ко мне подошёл покупатель. Невысокий, плотный турок с аккуратной седой бородой. Одет он был просто, но добротно — суконный кафтан синего цвета, чистая чалма без украшений, на поясе — кожаный кошель. Его руки были большими, с въевшейся в поры грязью и короткими, обломанными ногтями. Руки трудяги, а не бездельника.
Он не стал тыкать пальцем в мышцы. Он обошёл меня кругом, внимательно глядя на ноги, на то, как я стою. Потом заглянул в глаза. Взглядом цепким, спокойным, оценивающим.
— Турецкий понимаешь? Откуда будешь? — спросил он тихо.
Лукьян, стоявший рядом, поспешно переводил и мне, и ему.
— С Дона я. По-турецки малость понимаю. А что не пойму — он переведёт, — ответил я, кивнув на Лукьяна, стараясь, чтобы голос звучал глухо и простовато. Не как у офицера.
— Чем промышлял? — продолжал допытываться турок через Лукьяна. — Саблей махал?
Вот он, момент истины. Сейчас решается судьба. Скажу правду — пойду в телохранители или на арену. Или обратно на галеру как «особо опасный».
— Руками работал, эфенди, — соврал я, глядя в пол. — Печи клал, горшки лепил. При казаках жил, при хозяйстве. Ремесло знаю. Глину чую.