Турок прищурился.
— Печи, говоришь? А какие?
— Разные, — я включил фантазию. — И хлебные, и для обжига. Секрет знаю, как тягу сделать, чтоб дров мало уходило, а жару много было. И кирпич сам формовать умею.
Бородач хмыкнул. Кажется, про тягу и экономию дров ему понравилось. Дрова здесь были в цене — это я уже понял за четыре дня пребывания.
Тем временем вокруг Данилы начался ажиотаж. Его крепкие физические данные привлекли внимание другого персонажа. Мрачный тип в запыленном халате серого цвета ходил вокруг казака, как коршун. От него пахло камнем и потом. Представитель каменоломен. Самая поганая работа — долбить известняк под палящим солнцем в пыли, которая съедает легкие за год.
— Пятьсот акче! — каркнул «каменщик».
— Я за него дам шестьсот пятьдесят! — вклинился какой-то перекупщик с галеры.
Торг закрутился. Данила стоял бледный, сжав кулаки. Он понимал, куда ветер дует.
Мой же покупатель, бородач, не спешил. Он слушал, как бойко торгуются за Данилу, потом перевёл взгляд на меня… на Лукьяна — бородач, видимо, смекнул, что толмач в хозяйстве пригодится.
— За этих двоих — девятьсот, — произнес он спокойно, указывая на нас.
Наш реис, услышав цену, скривился, будто лимон проглотил. Мало. За двоих крепких мужиков — гроши. Он открыл было рот, чтобы возмутиться, но остановился, задумался и одобрительно кивнул продавцу.
— Договорились. Забирайте товар, — сказал с улыбкой торгаш бородачу.
А в это время решилась судьба Данилы, где цену повыше предложил «каменщик».
Мир раскололся.
Нас разводили в разные стороны. Меня и Лукьяна — к бородачу, который уже отсчитывал деньги. Данилу — к мрачному типу, который коротко толкнул его в спину и погнал прочь, под присмотром.
Данила обернулся на секунду. Наши взгляды встретились через головы толпы.
В его глазах стояла такая тоска, такая бездонная боль, что мне захотелось завыть. Мы прошли через ад вместе. Мы ели одну похлебку, пилили кандалы на одной цепи, дышали одним смрадом. Он стал мне ближе брата. А теперь его уводили умирать в пыльную яму.
Он не кричал. Не рвался. Просто кивнул мне. Коротко, скупо. «Живи, есаул. За всех нас».
Я кивнул в ответ, чувствуя, как к горлу подкатывает колючий ком. Прощай, брат.
Меня дёрнули за руку. Бородач закончил с оформлением. Ко мне подошёл служитель с куском угля и быстро, грубо начертил какой-то знак на моём предплечье. Клеймо проданного товара. Теперь я принадлежал другому турецкому хозяину. Черта легла криво, размазалась потом и грязью, и от этого казалась только унизительнее.
Пока мы ждали, я видел, как увели Тимоху, Карпа, Гришку и грека. Их раскупили поодиночке. «Артель» распалась. Армия, которую я строил в своей голове, превратилась в пыль, рассыпалась, не выдержав первого же ветра.
Я остался один. Ну, с Лукьяном. Толмач жался ко мне, глядя на нового хозяина послушно — лишь бы не били, лишь бы кормили. Дышал часто, сбивчиво, будто боялся лишний раз поднять глаза.
Бородач повернулся к нам, окинул взглядом наши фигуры и буркнул что-то на турецком, указывая на выход с площади.
— Идём, — перевёл Лукьян. — В мастерскую.
Я бросил последний взгляд на площадь, где в толпе мелькнула и исчезла широкая спина Данилы. Внутри меня что-то окончательно замерло и оледенело.
— Идём, — сказал я глухо.
Мы зашагали прочь от помоста, звеня кандалами, оставляя за спиной запах страха и разбитых судеб.
Первый этап пройден. Я не на галере. Я жив. Я в городе.
Как только солнце начало клониться к закату, нашу покупку оформили окончательно. Нового хозяина рядом не оказалось — видимо, отправился пить шербет и праздновать удачную сделку. Зато появились его подручные. Двое крепких молодцов с лицами, на которых интеллект не ночевал даже проездом, споро погнали нас к причалам.
Нас было дюжина. Я, Лукьян и еще десяток бедолаг разной степени изможденности, купленных, судя по всему, оптом по дешёвке.
У пирса покачивался пузатый торговый корабль. Не галера, к радости. Одномачтовый, широкий, просмоленный до черноты, он напоминал сытого жука, задремавшего на воде. Никаких вёсел, никаких банок для смертников. Просто грузовоз. Тяжёлый, основательный, с короткой, толстой мачтой, на которой лениво хлопал парус. Канаты провисали, скрипели, врастая в дерево. Судно дышало медленно и ровно, будто ему некуда было спешить.
«Ну, Семён, добро пожаловать в следующий круг», — хмыкнул я про себя, когда меня пинком направили к люку в палубе.
Спуск в чрево этого «жука» не задался сразу. Лестница была крутой, скользкой, а кандалы на ногах, пусть и удлиненные для ходьбы, цеплялись за ступени. Я скатился вниз, едва не пересчитав ребрами переборки, и угодил прямиком в объятия полутьмы.