— Я сказала — делайте. Тесто с пекарни привезут. Золу просеять. А сколько класть… — она посмотрела на меня.
— Ведро закваски на чан, — выдал я навскидку, вспоминая примерные объёмы из видео. — Известь волос снимает, это верно. Но она и кожу жжёт. А квас её смягчит. Щёлочь из шкуры выйдет, кожа станет мягче, но крепость сохранит.
Они смотрели на меня как на юродивого. Переводить хлеб на говно — это в их понимании было кощунством. Но спорить с хозяйкой, за спиной которой стоял дубовый трёхстворчатый шкаф по имени Бугай, никто не решился.
Мы пошли дальше.
В углу, у ворот, были свалены готовые шкуры. Они сохли прямо на сквозняке, покрываясь инеем.
— А это что? — я ткнул пальцем в задубевший, покоробленный пласт. — Вы зачем мокрое на мороз выставили?
— Так сохнет же, ветром обдувает, — удивился мастер.
— Оно не сохнет. Оно рвется изнутри. Вода в лед превращается, рвет волокна. Потом такая кожа как жесть становится.
Я схватил уголь, валявшийся у печи, и прямо на стене набросал примитивную раму.
— Сушить в тепле. Но не у печи, чтоб не пересохло. Рамы нужны. Растягивать шкуру на раме, гвоздиками по краям прибить, и ставить в дальний угол, где воздух ходит, но мороза нет. Тогда она ровной будет, как стол, и мягкой.
Мастера молчали. Они видели, что я не просто языком чешу, а дело говорю. Но признать правоту чужака было выше их сил.
И тут я решил добить их окончательно.
— Черную кожу как красите? — спросил я, отряхивая руки от угольной пыли.
— Сажей с жиром мажем, — буркнул старшой. — Или дегтем.
— Потому она у вас и пачкается, и цвет лезет, — кивнул я. — А хотите черноту такую, чтоб как вороново крыло? И чтоб на века?
В глазах Елизаветы загорелся тот самый огонек жадности, смешанной с восхищением.
— Как?
— Железо и дуб, — сказал я.
Я подошел к верстаку, где валялись обрезки коры.
— Кору дубовую варите? Варите. Это для дубления. А теперь слушайте сюда. Берете старое железо. Гвозди ржавые, подковы, опилки с кузни — все, что кузнец выкидывает. Заливаете это дело квасом кислым или уксусом, если не жалко. Даете постоять несколько дней, чтоб жижа рыжей стала. А потом эту жижу льете в отвар дубовой коры.
— И что будет? — спросил молодой подмастерье, открыв рот.
— Будет чернота, — ухмыльнулся я. — Железо с дубом сцепится, и кожу прокрасит. Не сверху намажет, а внутрь войдёт. Не сотрёшь.
Елизавета уже достала свою книжицу и строчила там, не обращая внимания на вонь и грязь.
— Ржавое железо… уксус… дубовый отвар… — бормотала она.
Я видел, как меняются лица рабочих. Скепсис уходил, уступая место осторожному уважению. Ремесленник — народ простой. Ты можешь быть хоть царём, но если ты не знаешь, с какой стороны за нож браться, тебя уважать не будут. А если ты знаешь секрет, как сделать работу лучше — ты мастер. Хоть и странный.
— Попробуем, — наконец выдавил старшой, почесывая в затылке. — Железа ржавого у нас навалом. Попробуем твою премудрость, казак.
Елизавета закончила писать, захлопнула книжицу и посмотрела на меня. В полумраке сарая, среди зловонных паров и грязных шкур, её взгляд сиял. Это была смесь восторга, нежности и… лёгкого тревожного страха. Так смотрят на того, кто вдруг заговорил на каком-то древнем языке или достал из рукава живую змею.
Думаю, она понимала: простой донской казак не может знать таких тонкостей. Не может рассуждать о том, почему известь жжёт кожу, отчего шкура на морозе рвётся изнутри и как железо с дубовой корой дают чёрный цвет.
— Поехали, — сказала она тихо. — Здесь дышать нечем.
Обратная дорога показалась короче. Елизавета молчала почти весь путь, глядя на заснеженные ели за окном возка. Я тоже не лез с разговорами, понимая, что в её голове сейчас крутятся шестерёнки, перемалывая увиденное. Бугай скакал где-то рядом верхом.
— Откуда? — спросила она наконец, не поворачивая головы. Одно слово.
Одно хлёсткое как пощёчина слово.
Я ждал этого вопроса. Готовил ответ. Но врать всё равно было противно.
— Бабка у меня была, — сказал я ровным голосом, глядя на свои руки. — Травница. Знахарка. Много чего знала. И как лечить, и как спирт гнать, и как металл варить. Я малой был, крутился рядом, смотрел. Что-то запомнил.
Елизавета медленно повернулась. Её серые глаза сканировали моё лицо, внимательно и цепко ища фальшь. И находили её, конечно. Она была слишком умна, чтобы поверить в байку про чудо-бабку, которая знала кожевенное ремесло лучше опытных мастеров.
Но она также была достаточно умна, чтобы не копать глубже.