«Разрешил»… Как же мерзко это звучит. Словно мы не люди, а скот, которому позволили что-то там сделать. Но так оно и было. И от этого внутри что-то тихо скрипело и ломалось…
Я упал на колени, опустил лицо в ледяной поток. Вода обожгла кожу, свела зубы, но я пил и пил, чувствуя, как она вливается в меня, вымывая остатки морской соли, дорожную пыль и горечь расставания. Это была живая вода. И живительная.
Вдоль тропы то и дело попадались дикие деревья. Груши-дички, мелкие, жёсткие, как дробь. Яблони с кислыми, вяжущими плодами.
Мехмед не запрещал рвать. Я срывал всё, до чего мог дотянуться. Грыз мелкие зелёные яблоки, чувствуя, как сводит скулы от кислоты, но проглатывал всё — мякоть, кожуру, огрызки с косточками. Витамины. Организм, изголодавшийся по свежему, всасывал эту кислятину с благодарностью. Цинга здесь мне не подруга.
К вечеру мы ещё не дошли до жилья и заночевали прямо в лесу, на поляне.
Костёр развели большой, трескучий. Мехмед сидел у огня на войлочной подстилке, скрестив ноги. Перед ним стоял маленький медный чайник на углях.
Я лежал в полутьме, пожёвывая очередную дичку, и наблюдал за хозяином.
В свете пламени его лицо казалось ещё более усталым. Глубокие складки у рта, морщины на лбу. Он не выглядел как жестокий плантатор из фильмов про рабыню Изауру. Скорее, как замордованный жизнью хозяин, у которого дела идут наперекосяк и заботы не отпускают ни на день. Он смотрел на огонь, прихлёбывал чай из маленького стаканчика и, казалось, вообще забыл про нас.
Человек. Просто человек с проблемами. Это открытие для меня было важнее, чем полная миска каши. С человеком можно договориться. Или обмануть. Или найти подход. Это не безликая машина подавления, как на галере.
— Лукьян, — шепнул я. — Спроси у него воды. Только вежливо.
Толмач замялся, но всё же приподнялся:
— Efendi… Su ver, lütfen…
Мехмед вздрогнул, выходя из оцепенения. Посмотрел на нас. Кивнул одному из охранников. Тот, без лишней злобы, кинул нам бурдюк.
На третий день мы вышли на перевал.
Лес вдруг расступился, и мы оказались на лысой вершине хребта. Ветер здесь гулял вольно, трепал остатки моих волос и рубаху.
Я остановился и замер.
Внизу, в огромной чаше, окруженной горами, лежала долина. Сочная, изумрудно-зелёная, она казалась раем земным на фоне суровых скал. И вся эта долина была расчерчена аккуратными линиями. Террасы сбегали по склонам ступенями, и на каждой ступени, ровными рядами, стояли виноградные лозы. Тысячи, десятки тысяч кустов.
Это было не просто поле. Это было сложное инженерное сооружение. Каменные подпорные стенки, каналы для отвода воды, грамотно спланированные дороги.
В центре долины, у реки, белели домики деревни. Плоские крыши, глинобитные стены, над ними возвышался тонкий, игольчатый минарет. А чуть в стороне, за каменным забором, виднелась усадьба побогаче — двухэтажная, с черепичной крышей и садом.
— Дикмен, — произнёс Мехмед, подъезжая к краю обрыва. В его голосе прозвучала гордость.
Он повернулся к нам, и впервые за дорогу я увидел подобие улыбки на его лице.
— Вот ваш новый дом, — сказал он. — Виноград ждёт. Работайте хорошо — будете есть мясо и спать в тепле. Будете лениться — будете грызть камни. Бить я не люблю, работник от побоев портится. Но за воровство или побег — шкуру спущу.
Окинув нас всех, «новобранцев», взором, он добавил:
— Здесь не темница. Но горы вокруг — дикие. Уйдёте — волки сожрут или разбойники прирежут. А у меня… у меня порядок.
Я смотрел вниз, на эту зелёную идиллию. Красиво. Сытно. Безопасно, по сравнению с морем.
Но ещё я видел другое. Горы смыкались кольцом. До моря — три дня пути пешком по перевалам. Мы забрались в такую глушь, откуда выбраться будет посложнее, чем сигануть с борта в воду.
«Золотая клетка, — подумал я. — Или, вернее, зелёная. Но клетка».
— Веди, эфенди, — я звякнул цепью, делая шаг вперёд.
Мы начали спуск в долину, и с каждым шагом я чувствовал, как расстояние до острога Тихоновского, до Беллы, до моей прошлой жизни увеличивается. Теперь нас разделяли не только вёрсты, но и эти проклятые горы.
Усадьба нашего нового владельца, Мехмеда-эфенди, оказалась местом двойственным. С одной стороны — идиллия с открытки: беленые стены хозяйского дома, черепичная крыша, увитая плющом терраса, где, вероятно, так приятно пить чай, глядя на закат. С другой — это был хорошо отлаженный агропромышленный комплекс XVII века, где роль тракторов и комбайнов выполняли мы.
Комплекс огораживала каменная стена — не крепостная, штурмом её брать не пришлось бы, но перемахнуть с кандалами на ногах проблематично. За воротами располагались хозяйственные постройки: сараи для инвентаря, конюшня и сердце всего предприятия — давильня. Я успел заметить массивный каменный пресс с огромным деревянным винтом, похожий на средневековое пыточное устройство, только предназначенное для винограда, а не для еретиков. Рядом темнели дубовые двери, ведущие, должно быть, в святая святых — винные подвалы, где созревал тот самый «харам», приносивший Мехмеду доход.