Нас же повели мимо всей этой красоты, прямиком к длинному приземистому строению, наполовину врытому в землю.
— Хлев, — буркнул Лукьян, косясь на узкие окна-бойницы под самой крышей.
Внутри пахло землёй, соломой и немытыми мужскими телами. Но, по сравнению с трюмом галеры, воздух здесь казался чуть ли не альпийским. Вдоль стен тянулись деревянные нары, застеленные тростниковыми циновками. Земляной пол был утрамбован до состояния бетона.
Нас встретил местный староста — коренастый грек лет пятидесяти с лицом, напоминающим дублёную кожу старого сапога. Звали его Никос. Он окинул нас цепким взглядом, задержавшись на моих широких плечах, и кивнул каким-то своим мыслям.
— Русс? — спросил он с жутким акцентом, коверкая слова так, что узнать родную речь можно было только по интонации. — Я немного понимаю. Жил в Кафе долго.
— Русс, — подтвердил я. — И этот тоже.
Никос сплюнул в угол, но без злости, скорее для порядка.
— Здесь порядки простые, — начал он инструктаж, загибая пальцы, похожие на корневища. — Встаём, когда солнце только думает вылезать. Работаем, пока оно не упадёт за гору. Днём — еда. Большая миска. Вечером — похлёбка. Если работаешь как ишак — хозяин добрый. Если ленишься или дуришь — плеть и палки.
Он помолчал, разглядывая нас, потом добавил весомо:
— Удары здесь бывают редко. Мехмед не любит портить шкуру. Но если доведёт кто — дерёт до кости. Усёк?
— Усёк, — кивнул я. — Жить можно.
Нас повели на хоздвор. Там, у каменного желоба с проточной водой, нам велели раздеться. На этот раз это была не предпродажная подготовка, а санитарная обработка. Нам выдали куски грубого мыла, пахнущего золой и жиром, и велели драить себя и свои новые портки.
Вода была ледяной — прямо с горного ручья, но какое же это было блаженство. Смывать дорожную пыль, чувствовать, как кожа начинает дышать. Нам выдали по два комплекта одежды: широкие штаны из неокрашенного льна и такие же рубахи. Просторные, не стесняющие движений. Для работы на жаре — самое то.
А потом пришёл местный кузнец.
Процедура смены кандалов стала уже привычной рутиной. С моих ног сбили массивные дорожные оковы и наклепали новые.
— Облегчённые? — хмыкнул я, взвесив цепь на руке.
Звенья были тоньше, а сама цепь между ногами — длиннее. Сантиметров семьдесят, не меньше. Можно было ходить нормальным шагом, приседать, даже бежать трусцой, если приспичит. Но вот рвануть спринт или перепрыгнуть канаву уже не выйдет.
— Лукьян, — окликнул я толмача, которому тоже меняли «украшение». — Вот нас и расцепили.
Теперь каждый был сам по себе. Никаких парных связок. Это радовало. Таскать за собой щуплого, вечно спотыкающегося напарника было тем ещё удовольствием.
Никос, наблюдавший за процессом, пояснил:
— Месяц. Один месяц работаете покорно, голову не поднимаете, на охрану волком не смотрите — снимут железо днём. На ночь всё одно цеплять будут к стене, но днём ноги свободны.
Месяц. Испытательный срок. Стандартная корпоративная практика, чтоб её.
— А если не покорно? — спросил я, разминая затёкшие лодыжки.
— Тогда каменоломня, — коротко ответил грек и отвернулся.
Аргумент был железный. Во всех смыслах.
Первое рабочее утро началось ещё в сумерках. Нас подняли пинками, сунули в зубы по куску чёрствой лепёшки и выгнали на склон.
Увидев фронт работ при дневном свете, я присвистнул.
Это были не просто грядки. Это были ступени гигантской лестницы, вырубленной в горе. Террасы, укреплённые камнем, уходили вверх, к самым скалам. И на каждой такой ступени, ровными, как солдаты на параде, рядами стояли лозы. Они были подвязаны к крепким деревянным кольям, листья уже начали желтеть по краям, а гроздья наливались тёмным соком.
Деревья давали тень, но здесь, на открытом склоне, спрятаться было негде.
Почва под ногами — красноватая, сухая, сплошь усеянная мелкими камнями.
— Вода, — скомандовал надсмотрщик, лениво махнув рукой в сторону ручья, протекающего внизу, у подножья холма. — Каждый куст должен пить.
Работа оказалась простой по сути и убийственной по исполнению.