Мои знания о разном из прошлой жизни не давали покоя. Я видел, насколько бездарно организована система полива. Вся эта суета с перетаскиванием глиняных бадей вверх-вниз по крутому склону была несусветной дуростью, тратящей прорву времени и человеческого ресурса. Зачем стирать в кровь ноги носильщиков, если можно было элементарно прокопать от ручья узкие отводные канавки? Чуть запрудить поток, поднять уровень воды, пустить живительную влагу самотеком вдоль линий, или собрать простейший ворот из жердей. Одно колесо, один ослик — и половина рабов свободна для более тонкой и важной работы с лозой. Я почти физически ощущал зуд в ладонях, желая нарисовать схему прутиком на песке и ткнуть в нее носом местного надсмотрщика.
Но я молчал. Инициатива в моем положении наказуема плетью, а статус пытливого агронома совсем не входил в планы по выживанию. Свою наблюдательность следовало прятать поглубже. Не высовываться.
Лукьян же сгорал на глазах. Для бывшего посадского человека, чьи руки привыкли к тонкому ремеслу и бумагам, ежедневный марафон с мотыгой стал разрушительным испытанием. Обе его ладони превратились в сплошной сочащийся кровавый мозоль. Кожа лопалась, грязь забивалась в рваные раны. Он то и дело замирал посреди грядки, с надрывом выдыхая воздух из горящих легких. Я видел, как из его прищуренных глаз стремительно уходит искра. Та цепкая живость, позволявшая ему юлить и выживать на галере, безвозвратно растворялась в синопской земле.
— Сдай назад, толмач, — процедил я сквозь зубы, поравнявшись с ним и делая вид, что поправляю лямку штанов. — Дыши ровнее, не рви жилы.
Лукьян разлепил белые бескровные губы, уставившись на меня совершенно выцветшим взором.
— Нет мочи, есаул. Спина отваливается. К утру вовсе не поднимусь.
— Поднимешься. Сожмешь челюсти и поднимешься, — я больно ткнул его кулаком под ребра, заставляя выпрямиться. — Держись, Лукьян. Ты мне в ясном уме нужен. Окочуришься — я тебе на том свете все долги припомню. Без твоего знания турецкого мы тут как слепые котята в завязанном мешке. Греби ушами, слушай, что охрана между собой брешет.
Он судорожно сглотнул, размазывая пыль по лбу грязным плечом. Осознание собственной полезности всегда работает лучше любых уговоров. Мои слова дали ему крохотный стимул, заставив снова взяться за мотыгу.
Вечерами в полуподвале жизнь текла строго по неписаным законам звериной стаи. Никакой общей артели и братства по несчастью здесь не предвиделось — каждый выживал сам по себе. Рабы мгновенно разбились на мелкие группировки. Греки держались сплоченным неприступным кланом, заняв лучший угол казармы, где меньше сквозило ледяным ветром. Они делились пайкой и тихо переговаривались на своем наречии, не допуская чужаков. Остальные нации тоже рассыпались по кучкам.
Русских, помимо меня и Лукьяна, здесь нашлось лишь двое. В первый же вечер я предпринял попытку наладить мост, подсел к ним с деревянной плошкой похлебки, задал пару простых вопросов. И уткнулся в глухую кирпичную стену.
Передо мной сидели люди, которых рабство сожрало окончательно. Обычные оболочки. Один беспрестанно перебирал пальцами соломинки, глядя сквозь меня, второй вздрагивал от малейшего шороха за дверью и рефлекторно вжимал голову в плечи. Они годами гнули спины на чужбине то тут, то там — их внутренняя воля давно истлела. Говорить с ними оказалось не о чем — дух этих мужиков выпорхнул из тел много лет назад.
Я доскреб остатки бобов, отодвинулся от них и привалился лопатками к холодной земляной стене, твердо дав себе зарок. Меня этот жернов не перемелет.
Никос-грек оказался для меня кем-то вроде местной википедии, только без возможности быстрого поиска и с необходимостью выслушивать жалобы на суставы. Он торчал в этих горах третий год, и его лицо, дублёное ветрами и солнцем, напоминало старый пергамент. Для Никоса здешний мир сузился до размеров долины, но о том, что происходило вокруг, он знал всё. Знание троп, привычек охраны и настроений хозяина делало его ценнейшим кадром.
Я подкатывал к нему осторожно. Нельзя было просто сесть рядом и брякнуть: «Слышь, старый, а где тут выход на ближайшую дорогу до моря?». Приходилось действовать тоньше, разыгрывая тоскующего сухопутного мужика, вдруг возжелавшего солёных брызг и проявляя должное уважение к его землякам.
Вечерами, когда основная масса рабов разбредалась по углам, я подсаживался к греку с миской чечевицы.