— Собака! — заорал Юсуф, побагровев от ярости.
Он с размаху пнул распростёртого на земле Лукьяна по заднице. Толмач охнул, вжавшись в пыль. Юсуф замахнулся плетью.
Я стоял в трёх шагах. Руки сами собой опустили кувшин на землю. Мышцы напряглись в готовности к броску. Расстояние — полсекунды. Перехватить руку, развернуть кисть на излом, ударить коленом в пах. Вся комбинация пронеслась в голове чётко и ясно.
Но Лукьян, заметив моё движение, отчаянно замахал руками.
— Прости, господин! Пожалуйста, прости! Пощади! Affet, efendi! — залопотал он, чуть ли не целуя сапоги охранника. — Моя вина! Я всё уберу!
Напряжение нарастало…
Глава 26
Юсуф, насладившись мольбами, брезгливо сплюнул, отвесил Лукьяну звонкий подзатыльник и пошёл прочь, бормоча проклятия неуклюжим гяурам.
Я медленно выдохнул, разжимая кулаки.
Вечером, когда мы скребли миски, я подсел к толмачу.
— Слушай меня внимательно, Лукьян, — сказал я ровным, лишённым рефлексии голосом. — Я не знаю, надолго ли меня хватит. Я стараюсь держать дзен и быть в гармонии со всем этим дерьмом. Но несправедливость я терпеть не приучен, а когда обижают слабых — у меня падает планка.
Лукьян испуганно заморгал, озираясь по сторонам.
— Рано или поздно этот молоденький петух с усиками нарвётся, — продолжил я, глядя прямо в глаза толмачу. — И когда я начну отрывать ему голову, сделай милость — держись подальше. Не лезь под горячую руку, чтобы тебе тоже не досталось.
Толмач покачал головой, в его взгляде была усталость много повидавшего человека.
— Не горячись, есаул. Побереги силы. Один удар, одна капля крови этого Юсуфа — и тебя забьют палками в назидание остальным. Мы не на Дону. Здесь твоя справедливость ничего не стоит. Терпи.
Я посмотрел на свои ладони, загрубевшие от работы, потом перевёл взгляд на спящего в углу болгарина.
— Я терплю, Лукьян. Но у всего есть предел. Даже у турецкой керамики.
Утро четвёртой недели в Дикмене началось с привычной рутины. Нас выгнали во двор, где утренний холод ещё боролся с первыми лучами солнца, и выстроили у длинного деревянного стола под навесом. Запах варёной чечевицы уже щекотал ноздри, но особого аппетита не вызывал — скорее, это был условный рефлекс, сигнал для организма, что нужно закинуть топливо перед очередной сменой на виноградниках.
Глиняные миски с похлёбкой уже расставили вдоль стола. Мы подходили по очереди, брали свою порцию и отходили в сторону, чтобы сесть на корточки у стены и быстро съесть. Лукьян стоял передо мной. Толмач выглядел совсем скверно. Лицо серое, под глазами залегли тени, а руки висели плетями. Ночи были сырыми, и утренний холод пробирал до костей, особенно тех, кто похудее. Да и мозоли у него на руках превратились в деревянные наросты, которые трескались и кровоточили при каждом сгибании пальцев.
Он подошёл к столу, протянул руку за своей миской. Я видел, как его пальцы неуверенно обхватили края глиняной посудины. Движение было каким-то дёрганым, словно суставы заржавели.
И тут миска выскользнула.
Гулкий хлопок разбил утреннюю тишину. Глина брызнула веером осколков, а горячая густая похлёбка смачно плюхнулась на каменные плиты, растекаясь коричневой лужей.
Опять Лукьян. Опять нелады с глиняными изделиями. Грёбанное рабство и измождение людей…
Все замерли. Даже те, кто уже ел, оторвались от своих мисок. В повисшей тишине было слышно только, как тихо шипит пролитая чечевица.
Юсуф, который до этого лениво подпирал стену, вдруг вскинулся. Его усики дёрнулись, а глаза загорелись тем самым нехорошим блеском, который я уже успел выучить. Как гончая, унюхавшая подранка, он в два быстрых шага оказался рядом с застывшим Лукьяном. Рука охранника уже тащила из-за пояса короткую, сплетённую из сыромятных ремней плеть.
— Собака! — заорал он так, что у меня заложило ухо. — Неуклюжая собака! Ты знаешь, сколько стоит эта миска⁈
Свист рассекаемого воздуха.
Плеть обвилась вокруг худого плеча Лукьяна. Ткань рубахи треснула, и толмач издал сдавленный вскрик, тут же рухнув на колени и инстинктивно прикрывая голову истерзанными руками.
Юсуф замахнулся снова. Я видел, как напружинилась его рука, как он примеривается, чтобы ударить по спине, прямо по лопаткам, где ткань была тоньше всего.
И в этот момент внутри меня что-то оборвалось.
Это не было осознанным решением. Последние несколько недель я старательно выстраивал образ покорного работяги, держал эмоции под замком, терпел унижения и уговаривал Лукьяна делать то же самое. Но сейчас этот внутренний стержень, эта невидимая цепь, сдерживавшая меня, лопнула с оглушительным звоном.