Наши отношения окончательно выстроились вокруг ритма работы. Днем мы превращались в слаженный механизм — сурового мастера и юркого подмастерье, понимающих друг друга с полуслова, а то и полувзгляда. Вечерами же, когда тьма накрывала долину Дикмен и мы падали на свои продавленные циновки под ветхим навесом, мы становились просто двумя пленниками. Двумя кусками чужого имущества, делящими одну крышу, скудную похлебку и одну на двоих, почти призрачную, надежду на свободу.
В такие часы, когда надсмотрщики уходили хлебать вино и резаться в кости, Лукьян изредка прорывало на откровения. Он рассказывал о своей прошлой жизни, и в его голосе сквозила такая концентрированная тоска, что мне порой становилось не по себе.
— Посадский я был, из-под самого Белгорода, — тихо говорил он, глядя на тлеющие угли в нашей обжиговой яме. Языки пламени бросали отсветы на его впалые щеки. — Шкурами занимался. Выделка тонкая была, товар ценили.
Я слушал его, а в голове моментально вспыхнул образ Лизы. Её мастерские в Москве, запах дубильных отваров, аккуратные тюки выделанной кожи. Прям как Лиза, подумал я, и тупая боль кольнула где-то под рёбрами от этого воспоминания.
— Лавка своя была, — продолжал Лукьян, ковыряя землю прутиком. — Жена… умерла при родах. Дочка осталась. Кроха совсем.
Он сглотнул, и кадык судорожно дернулся на худой шее.
— Я тогда с круга спрыгнул. Запил так, что чертей по углам гонял. Чуть по миру не пошел, лавку почти промотал. Чудом бабка-знахарка местная отговорила от петли в последний момент… травками отпоила, мозги вправила. Ради дочери жить стал, за ум взялся.
Толмач постучал по кандалам, тускло поблескивающим в полутьме.
— Только пришел в чувство, в колею вошёл, и на тебе — оказался в рабстве. Чертов татарский разъезд. Искал приключения на свою жепу, как ты говоришь — и нашёл.
Он горько усмехнулся, лениво пнув мелкий камешек, который с тихим стуком укатился в темноту. Я сидел, привалившись спиной к деревянной опоре навеса, и крутил в пальцах остатки своей порции лепёшки. В горле пересохло. Жалость — поганое чувство, оно расслабляет, делает уязвимым. Но Лукьян не давил на жалость, он просто констатировал дерьмовость своего положения.
— Мы оба здесь не по своей воле, Лукьян, — произнес я, чеканя каждое слово. Звук моего голоса показался мне самому каким-то чужим, слишком жёстким для дружеской беседы. — Но выберемся тоже вместе. Я тебя не брошу.
Опять этот чертов синдром спасателя, мелькнула ехидная мысль на задворках сознания. Тащить на своем горбу всех сирых и убогих — отличный способ быстрее сдохнуть. Но обещание, данное здесь, в полутьме анатолийского навеса, имело особый вес. Я отлично знал: в этом гребаном веке, среди крови и грязи, такие слова стоят дороже золота. Нарушить их — значит потерять остатки самоуважения, стать хуже, чем те ублюдки, что приковали нас к веслам. Хуже, чем умереть.
Работа над гончарным мастерством шла своим чередом, но параллельно в моей голове непрерывно шлифовался план побега. Каждое движение, каждый взгляд я подчинял этой цели. И Лукьяна я встроил в эту схему на правах начальника разведки.
— Слушай всё, что они болтают, — инструктировал я его каждый раз, когда мы оставались одни. — Каждое турецкое слово. Каждую фразу охранников. Любой топоним, любое название деревни, даже самое дурацкое. Понял?
Лукьян кивал с серьезным видом. Он в уме начал составлять своеобразный «словарь выживания». Направления, расстояния до соседних поселений, имена местных старост, обрывки расписания купеческих караванов, приходящих за вином Мехмеда. Это был информационный мусор для обычного раба, но для нас — детали шифра, который однажды мог спасти нам шкуры.
Я же, со своей стороны, взялся за изучение ландшафта с маниакальным упорством картографа. Каждый раз, когда меня под конвоем выводили вниз, к ручью за водой или к глинистому обрыву за сырьем, я работал как сканер. Запоминал расположение и изгибы троп, оценивал крутизну склонов, направление водотоков. Правило элементарное, известное любому туристу: реки текут к морю. Значит, если идти вдоль русла вниз, продираясь сквозь заросли и овраги, рано или поздно выйдешь к морскому побережью. К спасению. К шансу.
Сидя под навесом в редкие минуты отдыха, я вспоминал тактику Майкла Скофилда. Набивать татуировки на теле, конечно, было нечем, да и глупо, поэтому я пошёл другим путем. Выпросил у Мехмеда несколько листов плотной бумаги, соврав, что мне необходимо некое творческое отвлечение, чтобы «мысли были чище, а изделия лепились краше». Хозяин, оценив возросшую прибыль от моих горшков, милостиво пожаловал мне то, что я просил.