Мой взгляд зацепился за деталь, которая выбивалась из привычной серо-коричневой палитры. В руках у Мехмеда была небольшая чашка. Она ловила солнечные лучи и нахально отбрасывала блики. Гладкая, блестящая поверхность. Глазурь.
Я перестал дышать на секунду, забыв про горшок. Эта крошечная цветастая посудина в руках османа стоила не меньше, чем целая полка товара на стеллаже моей пористой, шершавой керамики. Подобные вещи привозили издалека, мастера держали секреты в тайне, а покупатели отваливали за гладкий блеск и водонепроницаемость звонкую монету. Мозг моментально отложил щепку в сторону и запустил процесс калькуляции. Если я смогу воспроизвести хотя бы самое грубое, кустарное подобие этого стекловидного покрытия, ценность нашей подвальной мануфактуры взлетит до небес.
Память из двадцать первого века начала выталкивать на поверхность обрывки школьной химии и роликов с YouTube. Принцип я помнил в общих чертах. Тонкий стекловидный слой, который при высокой температуре вплавляется в черепок. База для такой смеси — древесная зола и мельчайший, просеянный речной песок. Но в нашей земляной норе этого было недостаточно: смесь не возьмёт нужный жар и останется шершавой. Нужен был мощный легкоплавкий флюс. Свинец. Его придётся дробить в мелкий порошок и замешивать в жидкую глазурную массу.
— Лукьян, — негромко позвал я, не отрывая глаз от чашки Мехмеда. Толмач тут же высунулся из-за корыта, шлепая грязными пятками. — Нам нужен свинец. Кусочек, обломок, рыболовное грузило — плевать что. Прочеши весь хлам за конюшней. И песка натаскай с отмели, самого мелкого, почти как пыль. Похоже, мы начинаем делать товар получше и подороже. Ту самую диковину, о которой ты говорил.
Первые опыты обернулись сокрушительным фиаско, заставившим меня вспомнить все непечатные обороты русского языка. Добытый Лукьяном кусок свинцового лома мы растирали между камнями почти сутки, стирая ладони в кровь. Смесь из золы, свинцового порошка и песка я щедро развёл водой и намазал на уже обожжённые миски.
После второго обжига я вытащил из ямы отвратительное зрелище. Покрытие пошло мерзкими белёсыми пузырями, словно миска заболела проказой. На других горшках глазурь тупо свернулась сухой коркой и отваливалась кусками при малейшем прикосновении. Я зло сплюнул под ноги, крутя в руках испорченный черепок. Пропорции никуда не годились.
Пришлось варьировать состав. Я увеличил долю золы, убавил песок, а потом догадался вмешать в болтушку горсть тонко растёртой глины — чтобы смесь лучше держалась на стенках до обжига. Но покрытие оставалось блеклым, мутным, грязно-серого цвета. Воду оно уже держало неплохо, однако товарного вида в нём не было ни на грош.
Лукьян сидел напротив, скрестив ноги, и задумчиво грыз травинку, наблюдая за моими мучениями с очередной бракованной партией.
— Слушай, Семён, — неожиданно выдал он, почесав нос, перемазанный золой. — А что если нам туда ржавчину сунуть?
Я замер с миской в руках. Толмач выплюнул травинку и воодушевленно продолжил:
— Ты же давеча сам вспоминал, как в Москве бабе одной помогал. Вроде Лизой её звали, купчиха. Рассказывал, что ржавое железо на кожу чёрный цвет даёт. Может, оно и на глине в огне как-то сработает? Хуже-то этой дряни уже точно не станет.
Мысль прострелила сознание резким разрядом тока. Вот оно. Железо в огне — это цвет. Ржавчина в глазури она должна дать оттенок — от рыжего до густого, тёмного.
Мы перерыли весь хоздвор и нашли здоровенный, облепленный рыжей коростой гвоздь. Я стачивал его о гранитный булыжник часа два, собирая ржавую крошку на кусок холстины. Эту пудру мы торжественно ссыпали в новую порцию глазурной смеси.
Технологию тоже пришлось менять на лету. Я дал свежей миске полностью высохнуть на ветру. Затем мы совершили первый, «утильный» обжиг. Вытащили сухой, звонкий черепок, дождались остывания. Лишь после этого я окунул посудину в глазурную жижу с примесью свинца и ржавчины, дал слою подсохнуть и отправил в жерло печи во второй раз. Дров мы не жалели, стараясь держать жар ровным и плотным.
Когда дым рассеялся и я подцепил миску деревянной рогатиной, у меня перехватило дыхание.
Из пепла появилась вещь.
Глина покрылась плотным, стекловидным глянцем. Цвет играл глубоким, насыщенным красно-коричневым оттенком с тёмными подпалинами там, где жар был сильнее. Да, местами виднелись мелкие потёки, на ободке осталась полупрозрачная проплешина, но поверхность ловила свет и бесстыдно сверкала прямо мне в глаза.