Я дождался, пока миска остынет, и взял её в руки. Пальцы скользнули по гладкой, лакированной поверхности. Никакой шершавости. Налил внутрь воды — ни капли не просочилось. Внутри разлилось то самое острое, тягучее удовлетворение, которое испытывает создатель, заставивший мёртвую материю подчиниться своей воле. Это был продукт. И продукт дорогой.
Шикарно…
Гладкие, блестящие, непроницаемые для влаги кувшины стоили на рынках во много раз дороже простецкой пористой красной глины. Но чтобы воплотить этот план в реальность, мне придётся устроить локальную революцию. Убедить Мехмеда раскошелиться на постройку нормальной печи с ровным, управляемым жаром. И самое сложное — заставить его искать специфическое сырьё: свинец для флюса, правильную древесную золу и чистый речной песок.
Это была авантюра высшего порядка. Рискованная, наглая, но единственно способная подарить нам шанс на рывок к морю.
Мехмед явился на следующий день. Я нарочито небрежно поставил глазурованную миску на видное место, прямо у края навеса. Хозяин запнулся на полушаге. Его взгляд буквально примагнитился к блестящему боку посудины.
Он подошёл, взял её в руки. Долго вертел, подносил к свету, тер большим пальцем глянец, проверяя на прочность. Я видел, как под его кожей ходят желваки. Глаза османа зажглись математическим огнём. Он уже прикидывал, во что обойдётся эта грязь и за сколько её можно будет продать.
— Сколько таких сможешь делать? — выстрелил он вопросом, не отрывая взгляда от миски. Лукьян торопливо перевёл, заикаясь от волнения.
Я не спешил с ответом. Медленно вытер руки куском тряпки, выпрямился во весь рост и посмотрел Мехмеду прямо в лицо.
— Ровно столько, сколько ты сможешь дать мне свинца, ржавых железок и отличных, сухих дров, эфенди, — проговорил я ровным, уверенным тоном. — Но для такого дела наша выгребная яма больше не годится. Нужна нормальная, правильная печь из кирпича. И главное — время. Эту посуду приходится жечь дважды.
Мехмед скривил губы. Его внутренний торгаш боролся с природной скупостью. Побеждал, разумеется, первый.
— Хорошо, — кивнул он. — Будем строить печь. Я пришлю каменщика завтра же. Дрова будут. Первая партия этой красоты пойдёт мне в дом. Всё остальное — на продажу.
Он собрался было отвернуться, посчитав сделку закрытой, но я сделал шаг вперёд. Пора было выкладывать главный козырь.
— Мне нужно свободно двигаться, эфенди, — сказал я, повысив голос, чтобы Лукьян перевёл всё максимально точно. — Я должен свободно и легко ходить к ручью, чтобы выбирать правильную породу. Должен ходить к лесу за древесиной, к карьеру за песком. В этих железках я трачу на шаги половину дня, они мешают и утяжеляют. Я делаю вдвое меньше кувшинов, чем могли бы слепить мои руки. Пока я скован, ты буквально теряешь монеты каждый вечер.
Мехмед замер. Лицо его превратилось в непроницаемую маску. Я попал в болевую точку любого коммерсанта — упущенная выгода. Он смотрел на меня, взвешивая риски. Здоровый, сильный раб без цепей в десяти шагах от лесных троп. И целая гора золота, которую этот раб способен вылепить из грязи.
Тишина под навесом стала осязаемой. Я молчал, позволяя своему аргументу отлежаться в его голове.
— Кандалы сниму с одного, — процедил Мехмед, процеживая слова сквозь зубы. — С тебя.
Лукьян радостно охнул, но следующая фраза хозяина ударила толмача под дых.
— Но этот помощник остаётся в железе, — Мехмед ткнул пальцем в сторону побледневшего переводчика. Взгляд османа стал холодным, как лезвие ятагана. — Если ты сбежишь в горы, казак… ему конец. Я сдеру с него кожу живьем на центральном дворе. Понял?
Мехмед развернулся и ушёл, оставив нас переваривать условия.
Я опустил глаза на свои скованные лодыжки. Турок оказался не дураком. Он не подарил мне свободу. Он просто заменил ржавую железную цепь на невидимую удавку из моей собственной совести. Бежать одному, оставив Лукьяна расплачиваться за мой рывок кровью — означало продать ту самую человечность, которую я так бережно хранил в себе.
Мы уйдем вместе. Либо сдохнем здесь оба. Иного пути этот ублюдок мне не оставил.
Местный кузнец, пропахший окалиной и кислым табаком, присел на корточки у моих ног. В одной его руке был зажат массивный молоток с обтертой рукоятью, во второй — короткое, тупое зубило. Он даже не взглянул мне в лицо, лишь лениво сплюнул в пыль и приставил острие инструмента к заклепочному штифту на моем браслете.