Раздался резкий, оглушительный лязг. Вибрация от удара прошила берцовую кость, отдавшись тупым эхом где-то в колене. Кузнец крякнул, перехватил молоток поудобнее и ударил второй раз, вкладывая весь вес плечевого пояса. Штифт, проржавевший и погнутый, жалобно скрипнул. Третий удар разорвал металлическую связку. Кольцо с сухим стуком упало на рассохшуюся землю. Сначала левая нога, затем последовала и правая.
Кузнец поднялся, собрал свой инструмент, вытер пот со лба грязным предплечьем и молча удалился, не проронив ни звука.
Я остался стоять под навесом. Мозг отдал команду сделать шаг, но тело отреагировало колоссальным сбоем программы. Нога, лишенная привычного железного балласта, взмыла над землей с такой пугающей легкостью, словно я внезапно оказался на Луне с ее заниженной гравитацией. Ступни коснулись грунта. Мои голые подошвы вдруг ощутили каждый мельчайший изгиб поверхности — колкий кварцевый камешек, сухую травинку, шероховатость втоптанной золы.
В колени словно залили кисель. Они предательски подогнулись, заставив меня судорожно схватиться за опорный столб из виноградной лозы, чтобы не рухнуть лицом в собственную заготовку. Ощущение было настолько пронзительным, что перехватило дыхание. Я медленно, неверяще провел пальцами по щиколоткам. Кожа там превратилась в сплошной бугристый рубец. Вмятины от кандалов, отполированные долгими неделями каторги, въелись в плоть. Они еще очень не скоро сойдут, напоминая о галере и потных переходах, но прямо сейчас я мог расставить ноги, прыгнуть, ударить. Да я мог бы станцевать партию белого лебедя на сцене Мариинки, если бы кто-то удосужился выдать мне пачку.
Описываемые ощущения скорее можно было бы назвать соматическими, чем буквальными, но факт оставался фактом — после снятия кандалов я порхал словно бабочка. Осталось только… ужалить как пчела.
Глава 6
— Есаул… — просипел Лукьян со своего места у корыта, широко распахнув глаза. — Ты как там? Стоишь?
— Стою, Лукьян, — процедил я, выпрямляя спину и пробуя перенести вес с пятки на носок. — Стою. На двух своих. Без гирь.
Мехмед не стал откладывать дело в долгий ящик. На следующее же утро к нам под навес пожаловал угрюмый грек-каменщик с целым арсеналом мастерков и тесаков. Хозяин виноградников дал добро на возведение правильной печи.
Мы провозились три долгих, потных дня. Я на пальцах, смешанных с обрывками турецкого мата и экспрессивными жестами, объяснял греку концепцию раздельных камер.
— Смотри сюда, мастер, — я чертил прутиком на влажном песке схему. — Вот тут внизу у нас топка. Жральник для дров. Здесь огонь гудит. А посуду мы ставим не в само пламя, а на ярус выше. Понял? Между ними кладем решетку.
Каменщик почесал седую бровь, недоверчиво хмыкнул, но пошел выпрашивать у кузнеца толстые железные прутья. Мы выстроили массивную двухкамерную конструкцию, сложив ее из дикого камня и щедро обмазав стыки густым глиняным раствором. В задней стенке я предусмотрел полноценный дымоход для реактивной тяги. Теперь это была не просто яма в земле, а серьезный теплотехнический агрегат, способный нагнать адское пекло и удержать его внутри.
Первый запуск мы проводили с замиранием сердца. Я подкидывал сухие дубовые поленья в нижний зев, наблюдая, как пламя с гудящим ревом устремляется вверх, облизывая верхний поддон. Температура внутри достигла совершенно иных значений — сквозь смотровое отверстие было видно, как внутренности печи буквально светятся белым калением.
Когда мы дождались полного остывания кладки и извлекли партию, Лукьян издал восхищенный свист.
Брак рухнул до смехотворных пятнадцати процентов. Никаких трещин от перепадов, никаких осевших гармошкой стенок в процессе закалки. А главное — глазурь сработала безупречно. Покрытие расплавилось ровным, зеркальным глянцем, намертво впаявшись в терракотовую основу.
— Вот это товар, — прошептал толмач, бережно поглаживая темно-красный, поблескивающий на солнце бок кувшина.
Производство рвануло вверх. Я окончательно освоился на валуне, руки работали на автомате. Обретя контроль над процессом, я начал добавлять эстетику. Пока влажная глина податливо подсыхала, я брал тонко заостренную дубовую щепку и наносил на внешнюю часть мисок простой, но четкий орнамент. Ритмичные волнистые линии, опоясывающие борта, ряды мелких точек по горловине. В процессе финального обжига ржаво-свинцовая смесь обильно затекала в эти процарапанные канавки. При застывании узор выделялся контрастным, более насыщенным тоном, придавая кустарному изделию вид почти дворцовой роскоши.