Объемы требовали рабочих рук. Лукьян, глядя на мои манипуляции, робко попросился «за станок». Я выделил ему небольшую деревянную доску и кусок подготовленного сырья.
— Давай, посадский, — подбодрил я его, отмывая руки. — Тяни вверх. Только не спеши, глина суету не прощает.
Конечно, первые пару дней он плодил отборных уродцев, годящихся разве что свиньям под пойло. Но природное упорство и мои тычки под ребра давали плоды. Толмач наловчился скатывать ровные колбаски и выкладывать их по спирали, заглаживая швы мокрыми пальцами. Его горшки выходили коренастыми, толстостенными, без изящных изгибов, но они были надежны как скала. Мы работали в четыре руки, и выход готовой утвари увеличился вдвое.
Мехмед появился на исходе недели. Он сгрузил в плетеные корзины всю глазурованную продукцию и лично повел свой караван не в местную деревню, а прямиком на шумные базары Синопа.
Вернулся хозяин в состоянии полного коммерческого экстаза. Он подошел к навесу пружинистым шагом, глаза его поблескивали.
— Разобрали, — выпалил он, даже не дожидаясь, пока переводчик откроет рот. Лукьян затараторил, стараясь не сбиться. — Портовые купцы забрали всю партию. Дали тройную цену за каждую миску с узором. Требуют еще. Говорят, готовы брать десятками для переправки на другие берега.
Эфенди был не из тех, кто упускает жилу. На следующее утро у нашего навеса нарисовался мелкий местный пацан с испуганными глазами. Это был свободный деревенский юнец, нанятый за пару монет для черновой беготни. В придачу к нему рабочие сгрузили целый мешок фильтрованного, невероятно мелкого песка, купленного где-то за пределами усадьбы, и внушительный сверток ломаного свинца.
Для Лукьяна установили ещё один круг для лепки, такой же, как у меня. В дополнение к его доске.
— Растирай, — приказал мне Мехмед через толмача, указывая на тусклые серые обломки. — Лепи. Печь пусть работает каждый день.
Взамен на эти стахановские нормы я получил главный ресурс — мобильность. Без железных колец на ногах меня начали регулярно выпускать за пределы хозяйственного двора. Я брал наемного мальчишку, грузил на него корзины и шел к ручью копать материал или удалялся ближе к кромке леса за правильными, смолистыми дровами.
Первое время за моей спиной неизменно маячил вооруженный конвоир. Но человеческая психика ленива. Стражники видели, как усердно я ковыряюсь в грязи, как шлёпаю пацана лучиной за нечищеную глину, и как покорно возвращаюсь под навес. А самое главное — они отлично знали, что Лукьян остался у печи, закованный в цепи. Я не подавал ни единого признака вольнодумства. Через неделю конвоиры начали отставать, предпочитая сидеть в тени кустарников и лениво жевать сушёный инжир, пока я бродил вдоль берега.
Но я не просто бродил. Я сканировал пространство с въедливостью бортового компьютера.
Поднимаясь на возвышенность, я запоминал перепады высот. Изучал густоту зарослей. Отмечал, где горная река делает крутой изгиб, образуя проходимый брод, а где вода срывается в глубокое, самоубийственное ущелье. В памяти отпечатался контур далекого перевала, за которым, по словам грека Никоса, начинался долгий и каменистый спуск к северному побережью.
Возвращаясь вечером под крышу, я хватал свой привычный уголек. Шуршание по бумаге наполняло темные часы. Цветочные завитушки и растительные орнаменты становились все более детализированными. Линия стебля — тропа от левого склона. Скопление круглых ягод — валуны у брода.
Единственной константой паранойи оставался Юсуф. Этот надсмотрщик с ушибленной гордостью не верил ни единому моему жесту.
Однажды, когда я углубился в подлесок за сушняком для растопки, я почувствовал тот самый липкий, сверлящий взгляд между лопаток. Я не стал менять темп ходьбы, не дернул головой. Просто плавно опустился на колено, делая вид, что подбираю толстую ветку, и скосил глаза в просвет между листьями.
В тридцати шагах, за стволом старого кипариса, замерла фигура Юсуфа. Он стоял бесшумно, положив ладонь на рукоять кривого ножа, и выслеживал меня, словно голодный койот. Я поднял ветку, закинул ее на плечо и побрел обратно, насвистывая бессмысленный мотивчик. Этот парень будет проблемой. Он вцепится нам в глотки при малейшем подозрении.
Ночь вступила в свои права, накрыв виноградники плотным, прохладным куполом. Угли в кирпичной топке мягко пульсировали, отдавая остатки жара. Мы с Лукьяном сидели на циновках, плечом к плечу.
— Еды мы накопим, — едва слышно шелестел толмач, нервно переплетая пальцы. — Лепешки я подсушу, они месяц пролежат, не испортятся. Вяленого мяса можно на выходных утаить, по кусочку. На два дня марша нам хватит, если не жрать как в последний раз.