Вечером, разминая затёкшие плечи, я слушал отчёт Лукьяна. Толмач, общаясь с приходящими возчиками, выудил ценнейшую информацию.
— Раз в месяц, Семён, — шептал он, глядя на тлеющие угли. — Большой торговый караван идёт через наш перевал прямиком в Синоп. Если мы успеем выйти в ночь, сможем нагнать их на дальней тропе и пристроиться в хвосте. Там столько людей и мулов, что два грязных оборванца легко затеряются в толпе.
— Принято, — кивнул я. — Но чтобы затеряться, тебе придётся бежать. И бежать быстро. А ты после первого же подъёма выплюнешь лёгкие.
С этого дня процесс замешивания глины превратился в жёсткую тренировку. Я заставлял Лукьяна топтать жижу с удвоенной скоростью.
— Выше колени поднимай! — командовал я, бросая в корыто новую порцию воды. — Вдавливай пятку так, словно врагу на горло наступаешь. Разогни спину! Если ты не натренируешь дыхалку сейчас, на камнях перевала ты просто сдохнешь.
Толмач сопел, краснел, потел, заливая рубаху, но топтал усердно. Он понимал, что я прав.
План обрёл чёткие контуры. Следующий масштабный обжиг выпадал ровно через десять дней. Это наш дедлайн. В ту ночь, под рёв пламени в кирпичной печи, я собью с него цепи. Мы заберём еду из тайника в мастерской, спустимся к ручью за спрятанной посудой и уйдём на северную тропу. За пару суток марш-броска доберёмся до моря. Риск был огромен. Любое непредвиденное обстоятельство — внезапная инспекция, бессонница одного из охранников, или же просто решение Мехмеда продать нас какому-нибудь заезжему купцу, получив соблазнительное предложение, от которого не сможет отказаться — могло разрушить всё.
Оставалось одно слабое звено, способное почуять неладное быстрее всех. Юсуф. Его выздоровление значило возвращение к назойливому контролю. Как нейтрализовать его в решающую ночь, не поднимая шума? Эта задача пока оставалась открытой, зудящей занозой в мозге.
Я лёг на циновку, чувствуя холод, идущий от земляного пола. Пальцы машинально скользнули под рубаху, нащупывая гладкую поверхность амулета Беллы. Этот кусочек прошлого возвращал меня к реальности. К тому, ради чего стоило рвать жилы и рисковать.
— Скоро, родная, — едва слышно прошептал я в темноту анатолийской ночи. — Ещё чуть-чуть. Я возвращаюсь.
Десять дней до намеченного броска слились в один непрерывный, пульсирующий ком контролируемого безумия. Я гнал гончарный круг так, словно от скорости вращения гранитного валуна зависело вращение самой планеты. Глина летела из-под пальцев послушной, влажной лентой, оседая на деревянных досках ровными рядами пузатых кувшинов и глубоких мисок. Для Мехмеда и его ленивой охраны этот стахановский порыв выглядел как окончательное, безоговорочное смирение сломленного раба, нашедшего утешение в труде. Для меня это была идеальная дымовая завеса. Под прикрытием фанатичной лояльности я методично откладывал лучшие образцы глазурованной керамики в сторону, формируя нашу будущую финансовую подушку.
Лукьян влился в этот ритм с маниакальной педантичностью. Толмач взял на себя продовольственный фронт. Каждый вечер, когда нам приносили деревянную бадью с чечевичной баландой, сушеные фрукты и грубые лепешки, он устраивал настоящее представление. Ловким, отработанным движением фокусника он отламывал солидный кусок сухого хлеба или цеплял со горсть фруктов и прятал добычу за пазуху широкой рубахи.
— Ещё пара дней, есаул, — шептал он мне как-то ночью, перекладывая сэкономленные крохи в наш тайник в дальнем углу мастерской. Шуршание сухой ткани казалось оглушительным от страха быть замеченными. — На трое суток постного пайка мы уже наскребли. Желудок скрутит, конечно, но ноги таскать сможем.
Глава 7
Пока Лукьян играл в запасливого грызуна, я расширил радиус своих легальных вылазок. Ссылаясь на то, что ближние залежи породы истощились, я уходил за глиной все дальше вверх по изгибам горного ручья. Охрана давно махнула на меня рукой, предпочитая дремать в тени. Я карабкался по скользким камням, продираясь сквозь колючий кустарник, пока не наткнулся на то, что искал. Узкая, почти звериная тропа уходила круто вверх, петляя среди скальных выступов прямо к перевалу. Каменистая, осыпающаяся под ногами, но вполне проходимая для человека, которому нечего терять.
Заодно я скрупулезно фиксировал распорядок дня нашей главной головной боли — Юсуфа. Этот надсмотрщик, так и не простивший мне публичного унижения, сверлил меня взглядом при каждой встрече, но его график оказался предсказуемым до зубовного скрежета. Точнее — изменения в его графике. Возможно, временные. Выяснилось, что по вторникам и пятницам с утра он неизменно седлал мула и отбывал по каким-то своим делам или по заданию Мехмеда в нижнюю деревню, возвращаясь лишь к ночи. В этой стене охранного режима зияла брешь — окно возможностей.