Взяв плетёную корзину, я побрел к ручью. Влажный горный воздух обжигал легкие, под ногами хрустели мелкие камешки. Я опустился на колени у кромки воды, погружая руки в ледяную жижу. Ледяная вода привычно свела пальцы. Каждое мое движение было отрепетировано до звериного автоматизма. Сгрести породу, откинуть пучок водорослей, бросить ком на дно корзины. Но сегодня под этой механической рутиной бурлило глухое возбуждение.
Я чувствовал себя беглым зеком, который переоделся в форму надзирателя и идет прямо через главный КПП. Любая микроперемена в мимике, чересчур быстрый шаг, слишком осмысленный взгляд — всё это могло стать смертным приговором. Я уговаривал себя, что это обычная паранойя на фоне дикого предстартового стресса. Что стражам плевать на мои внутренние метания. Но инстинкты орали об обратном, заставляя контролировать каждый вдох.
Следом за мной из-под навеса выполз Лукьян. Его появление заслуживало отдельной театральной премии. Толмач волочил ноги с таким исступленным усердием, что монотонное шуршание его подошв и глухое позвякивание нашей проволочной «модернизации» разносились по всему двору. Он ссутулился, превратившись в вопросительный знак, нарочито кряхтел, театрально хватаясь за поясницу одной рукой.
— Ох, матерь заступница… — скулил он сквозь зубы достаточно громко, чтобы услышал зевающий стражник. — Проклятое железо, все жилы вытянуло…
Он играл роль вконец измождённого каторжника настолько органично и самозабвенно, что у меня самого на секунду мелькнула мысль: а не сломал ли он себе чего по-настоящему? Стражник у конюшни, лениво жующий свой завтрак, скривился от отвращения. Охранник отломил жесткий огрызок вчерашней лепешки и швырнул его прямо в пыль под ноги Лукьяну, словно облезлой дворовой псине. Толмач тут же юркнул в грязь, жадно подхватил подачку и спрятал за пазуху, продолжая униженно кланяться.
Игра, достойная «Оскара».
Вскоре на горизонте материализовался источник наших главных проблем. Юсуф. Он прибыл верхом на своем поджаром муле, выглядел свежим, отдохнувшим и злобным, как голодный цепной пес. Надсмотрщик спешился у ворот, бросил поводья рабу-конюху, но в караулку не пошел. Вместо этого он начал медленный, методичный обход территории.
Юсуф задерживался у каждого навеса, заглядывал в открытые сараи, останавливался у глухих углов каменной стены. Он буквально принюхивался к воздуху, втягивая его широкими ноздрями. Его цепкий, пронзительный взор сканировал пространство, фиксируя любые отклонения от нормы. Я успел донести корзину к верстаку и сел за круг, стараясь слиться с фоном.
Когда Юсуф подошел вплотную к нашей гончарной мастерской, я медленно поднял голову от вращающегося диска. Наши взгляды встретились. Я сделал лицо максимально тупым, пустым и безразличным, отрабатывая эту гримасу неделями на воде в ручье. Ни тени мысли, ни искры возмущения. Просто говорящее орудие труда. Надсмотрщик остановился ровно в трех шагах, широко расставил ноги упершись крепкими икрами в землю, скрестил мускулистые руки на груди и застыл.
Он молчал. Я лепил. Эти пять минут превратились в персональный филиал ада. Я физически, кожей ощущал его колючий взгляд, ползущий по моей шее, по перепачканным рукам, спускающийся к голым лодыжкам. В голове пульсировала кровь. Я заставил себя дышать по счету: вдох на раз, короткая пауза, выдох на два. Пальцы равномерно давили на гладкую мокрую глину, гранитный диск мерно, успокаивающе поскрипывал. Я не ускорился и не замедлился. Идеальная машина.
Затем Юсуф плавно перевел свое внимание на Лукьяна. Толмач в этот самый момент с остервенением топтал породу в деревянном корыте. Его худые ноги ушли по колено в густую, чавкающую серую жижу. Железные кольца с нашей проволочной маскировкой были абсолютно, наглухо скрыты под толстым слоем грязи. Природа предоставила нам идеальный камуфляж, который не пробил бы ни один следователь без ведра воды и щетки.
Надсмотрщик скривил лицо в пренебрежительной гримасе, громко, смачно сплюнул в проход между нашими досками, развернулся на каблуках и наконец зашагал в сторону своей караулки.
Как только его спина окончательно скрылась за шершавым углом конюшни, Лукьян шумно, судорожно выдохнул, едва не осев прямо в корыто.