— Тише, посадский, тише мать твою, — зло зашипел я, не переставая формировать край миски. — Не расслабляйся. Он может вернуться в любую секунду. Радуйся молча.
Толмач испуганно закусил нижнюю губу до крови и с силой вогнал ступни еще глубже в глину, пытаясь унять предательскую дрожь, бившую его колени.
Вечером, когда стемнело и охрана разбрелась жрать свой плов, я подкинул пару поленьев в остывающую печь, создавая иллюзию активной сушки. Убедившись, что двор пуст, я скользнул в самый дальний, заваленный сухой крошкой угол навеса для финальной инвентаризации нашего тайника. Я развернул грубую парусину нашего нового (старого) мешка. Внутри в холстине лежали подсушенные куски лепешек, горсть сморщенного сушеного инжира, другие фрукты, четыре плотных, жилистых куска вяленой баранины и небольшая кучка соли (бережно завернутая в отдельную чистую тряпицу). Скромно, но достаточно, чтобы не сдохнуть от истощения на горных склонах. Я аккуратно перетянул мешок обрывком прочной веревки и сунул его обратно под хлам.
А как же восточные тараканы, спросите вы? В наших условиях не до изысков вроде подвешивания мешка: важно оставаться незамеченными. Поэтому всё, что мы могли, — туго перетянуть мешок, закрутить горловину и вдавить её внутрь, а сверху обмазать сухой глиной, которой вокруг было в избытке.
Сидя в темноте, я в сотый раз прогонял в мозгу тайминг завтрашнего дня. Пятница. Подъем на рассвете. Рутинные приготовления к работе. Мы терпеливо ждем, пока Юсуф оседлает мула и укатит в нижнюю деревню. Затем «стандартный» выход к ручью за глиной. Я беру наш продуктовый мешок с собой. У ручья мы выкапываем припрятанную глазурованную посуду, и больше под этот навес мы не возвращаемся. Никогда.
Наше окно возможностей открывается с раннего утра, ориентировочно с семи-восьми часов, и захлопывается предположительно к ночи, когда Юсуф вернется обратно. У нас есть целый световой день форы, если госпожа Удача решит нам улыбнуться.
Но главной неизвестной в этом математическом уравнении оставалась реакция остальной стражи. Как быстро они поймут, что гончаров нет на месте? Обычно эти ленивые задницы проверяют нас раз в сутки, да и то после полудня, после своего обеда. В последние недели мы с Лукьяном так правдоподобно изображали фанатично преданных своему делу рабов, что конвоиры разленились окончательно. Бывало, что за весь день под навес никто даже не заглядывал, кроме Юсуфа. Но если Мехмед решит нагрянуть с внеплановой инспекцией за новой партией красивых кувшинов? Если он крикнет охране притащить нас с ручья, а там окажется пусто? Тогда тревогу поднимут через считанные часы, и на наши следы спустят злых, натасканных собак. Но этот вариант менее вероятен, как показывают наблюдения за частотой посещения Мехмедом. А вот ситуация с охранниками вполне реальна.
Для наибольшей эффективности действий при побеге надо исходить из худшего — охранники придут проверить после полудня.
И чтобы минимизировать этот риск, оттянуть время, я решил оставить натюрморт «отошедшего мастера». На кругах останутся лежать наполовину вытянутые, влажные заготовки. Рядом будут стоять деревянные плошки с водой для смачивания рук, а на полу будут валяться свежие обрезки породы. Этот примитивный трюк создаст иллюзию, что мы отошли до ветру или в очередной раз ушли к ручью. Он может купить нам лишний час или полтора. А в горах даже лишняя минута решает вопрос между жизнью и петлей.
Перед самым сном я молча подполз к Лукьяну и тщательно ощупал крепление проволоки на его кольцах. Оба замка держались крепко, стяжка не разболталась. Толмач лежал неподвижно.
Я откинулся назад, сел, прислонившись затылком к прохладному шероховатому камню опорного столба, и закрыл глаза. На внутренней стороне век моментально вспыхнули лица. Белла с ее пленяющими глазами и непокорным нравом. Бугай — мрачный и надежный, как гранитный утес. Суровый Остап с его вечной подозрительностью. Захар, ставший настоящей машиной для убийств. Они все ждали меня там, за многими сотнями верст холодных степей и диких гор.
Тишину разорвал сдавленный шепот с соседней циновки.
— А если не выйдет, есаул? — Лукьян задал вопрос, который мучил его все эти дни.
Я не стал открывать глаз.
— Тогда мы поступим как Джон Абруцци… — задумчиво промычал я.
— Чего? — удивлённо спросил мой сосед.
— Эмм… Тогда мы не вернемся ни на эти террасы, ни в кандалы, Лукьян, — ответил я ровным, лишенным эмоций голосом. — Потому что я скорее прыгну с обрыва в ущелье, чем дам этим скотам снова привязать себя к позорному столбу. Но до этого не дойдет. Слышишь меня? Не дойдет. Завтра мы уходим.