Толмач промолчал. Я не стал развивать тему, но через несколько минут услышал, как он с тихим шорохом повернулся на бок. Его дыхание постепенно выровнялось. Это не был спокойный, здоровый сон. Это был тот самый вымученный, хрупкий покой человека, который окончательно принял смертельное решение и отдал себя на суд злого рока.
Я позволил своему разуму погрузиться в темноту. Последняя, кристально ясная мысль мелькнула перед тем, как забытье проглотило сознание: «Завтра я либо свободен, либо мертв. Третьего варианта нет и никогда не было».
Рассвет пятницы начал просачиваться сквозь щели нашего дырявого навеса тусклым, сизым молоком. Окружающие горы еще полностью прятались за густой пеленой тумана, оседающего на всем влажным, промозглым налетом. Воздух казался почти осязаемым — холодным, колючим, пропитанным запахом сырой золы и мокрой глины. Я ощущал каждой микроскопической порой своей задубевшей кожи, как мелкая утренняя роса оседает на голых предплечьях. Медленно, контролируя каждый сустав, я оторвал спину от циновки. Ни единая сухая соломинка подо мной не посмела хрустнуть.
Лукьян, как оказалось, тоже не спал. Его впалые глаза лихорадочно поблескивали в полумраке мастерской, напоминая взгляд дикого облезлого кота, затаившегося в кустах перед решающим прыжком. Толмач лежал абсолютно неподвижно, распластавшись на спине, и судорожно вцепился грязными пальцами в жесткий край своего дырявого одеяла. Он ждал. Ждал того самого знака, ради которого мы гнули спины и стирали руки в кровь последние месяцы.
Я перехватил его сфокусированный взгляд и предельно скупо, но твердо кивнул.
— Пора потихоньку и честь знать, посадский, — одними губами, почти беззвучно произнес я, подавляя внезапный приступ адреналинового мандража, рвущегося из грудной клетки куда-то к горлу.
Снаружи, со стороны главных деревянных ворот усадьбы, донеслось знакомое, ленивое бряцанье конской упряжи и недовольное фырканье. Юсуф. Этот ублюдок, как всегда по расписанию, седлал своего длинноухого мула для планового спуска в нижнюю деревню. Я бесшумно скользнул к краю навеса, прижался плечом к опорному столбу и приник глазом к узкой щели в лозяном плетении. Надсмотрщик раздраженно дернул подпругу, закинул пузатый кожаный мешок через луку седла и ловко взгромоздился на спину животного. Он даже не соизволил повернуть голову в сторону наших гончарных кругов, уверенный в собственной абсолютной власти над происходящим. Цокот копыт по каменистой тропе начал медленно отдаляться, растаскивая за собой остатки моего беспокойства, пока окончательно не растворился в нарастающем монотонном гудении утренних насекомых.
— Ушел, — выдохнул я.
Это короткое слово прозвучало под сырой крышей громче любого пушечного выстрела, сработав как спусковой крючок. Мое тело мгновенно перешло в автономный боевой режим, заученный до автоматизма. Я метнулся к куче сухой глиняной крошки, запустил руки по самый локоть в пыльную массу и извлек на поверхность наш продуктовый мешок. Следом, из-под деревянного настила, я выхватил плоский нож для резки сырья — тонкую, заточенную полосу стали с примотанной тряпкой вместо рукояти. Единственный аргумент, который мы могли сейчас противопоставить чужим клинкам. Нож привычно скользнул за широкий пояс моих холщовых штанов, прижавшись холодным лезвием к пояснице.
Свои листы с «художеством топографического толка» я тоже прихватил, сложив их и убрав в карман штанов.
Глава 9
Тем временем Лукьян рывком сел на своей лежанке. Его трясущиеся кисти метнулись к лодыжкам. Толмач с остервенением рванул замаскированные грязью проволочные стяжки. Ложные замки поддались. Турецкие кандалы с тупым, жестяным стуком грохнулись прямо на циновку, освободив истертую, покрытую лиловыми рубцами плоть. Мужик на секунду замер, уставившись на сброшенное железо с таким первобытным ужасом и ненавистью, словно это были живые ядовитые змеи, готовые снова впиться ему в ноги. А затем он принялся торопливо, яростно загребать оковы обрывками старого тряпья, пряча их с глаз долой. Нужно было выиграть максимум времени до того, как кто-то из охраны сунет нос под навес и обнаружит пустые браслеты.
Я тут же подскочил к верстакам, формируя правдоподобные декорации внезапно отлучившегося мастера. Шлепнул на центр гранитного маховика недотянутый пузатый кувшин, щедро плеснул на него воды из ковша. Рядом живописно бросил мокрую губку и оставил миску с мутной жижей. Со стороны наша мастерская выглядела абсолютно живой, рабочей, покинутой буквально на жалкую минуту ради естественной нужды в ближайших кустах. Идеальная дымовая завеса для ленивых османских глаз.