— Ходу, — скомандовал я, подталкивая Лукьяна в спину.
Мы протиснулись сквозь заранее примеченную брешь между лозяной стенкой навеса и грубой каменной кладкой соседней хозяйственной постройки. Я шел первым, прокладывая курс. Лукьян семенил следом, шаг в шаг, судорожно прижимая к впалой груди плотный сверток с запасными обертками для нашей керамической валюты.
Склон, ведущий вниз к ручью, порос колючим дёрном и низкорослым кустарником. Я задал быстрый, но строгий ритм. Бежать было нельзя. Бегущий трусцой раб — это красная тряпка для любого, кто случайно бросит взгляд с балкона хозяйского дома. Я шагал широко, размашисто, уверенно продавливая подошвами податливый грунт, всем своим видом транслируя целенаправленную рабочую упертость. Иду копать глину. Иду за песком. Иду, потому что так приказали. Никакой паники, только суровая производственная необходимость.
Поравнявшись с ручьём, мы резко свернули с протоптанной тропинки. Я нырнул в густые, спутанные заросли у самой кромки воды, безжалостно раздвигая предплечьями колючие ветви ежевики, норовившие вцепиться в лицо. Мои пальцы безошибочно нащупали замшелый плоский валун. Я отвалил его в сторону, вскрывая наш тайный резерв. Керамика была на месте. Восемь роскошных глазурованных плошек и четыре компактных кувшина покоились в земляной нише, надежно укутанные в истлевшие обрывки мешковины. Я поспешно размотал край ткани — утренняя сырость не нанесла глянцу никакого урона, он все так же соблазнительно поблескивал, обещая хорошую торговлю в портовых трущобах.
— Пакуй, — шепнул я, передавая напарнику часть груза.
Лукьян сноровисто принял четыре миски и пару сосудов. Он аккуратно, стараясь не стукнуть стенки друг о друга, уложил их в импровизированную торбу, связанную из рукавов еще одной рваной рубахи. Остальное богатство перекочевало в мой бездонный вещмешок. Я щедро переложил каждый черепок пучками сухой луговой травы и мягкими обертками, создавая надежную амортизирующую подушку.
Перед тем как шагнуть в воду, я позволил себе короткий, прощальный взгляд через левое плечо. Долина Дикмен тонула в молочном тумане. Беленые стены усадьбы Мехмеда едва угадывались за частоколом кипарисов. Над крышей приземистой постройки лениво, мирно ползла в бледное небо тонкая струйка сизого дыма от кухонного очага. Пасторальная, сонная картина стабильного анатолийского быта, которая совершенно не подозревала о том, что два винтика в ее механизме только что сорвали резьбу и вывалились наружу.
— Не оглядывайся, посадский, — жестко одернул я Лукьяна, который тоже завороженно пялился на оставленную клетку. Мой голос прозвучал сухо и безапелляционно. — С этой минуты мы не рабы, не тягловый скот и не гончары. Мы беглецы. А у беглеца есть только одно направление в этом дерьмовом мире. Вперед.
Мы ступили в ручей. Вода оказалась пронзительно, обжигающе ледяной, моментально сковав ступни и икры до самых колен. Я стиснул зубы, терпя этот спазм, и потащил Лукьяна за собой вверх по течению. Мы хлюпали прямо по каменистому дну, против потока, преодолевая сопротивление воды метров тридцать, а то и все сорок. Если Мехмед решит спустить с цепи своих псов, когда охрана поднимет тревогу, этот водный зигзаг основательно подпортит им обоняние и собьет со следа.
Выбравшись на противоположный берег, мы уткнулись в пологий, но коварный подъем. Почва здесь состояла из рыхлого, осыпающегося щебня, вперемешку с уродливыми, узловатыми корнями деревьев, торчащими из земли, словно порванные сухожилия. Я карабкался первым, цепляясь перепачканными пальцами за гибкие стволы кизила, подтягивая свое тело выше. Добравшись до надежного уступа, я развернулся, упал на одно колено и протянул крепкую ладонь вниз. Лукьян вцепился в предплечье мертвой хваткой, и я одним резким рывком выдернул его наверх, едва не порвав ему рубаху на спине.
Спина взмокла, дыхание сбилось в хрип, но когда мы поднялись на следующую террасу, я замер. Впереди, проступая сквозь редеющие клочья утреннего тумана, четко вырисовывался кривой, изломанный силуэт расщепленного каштана. Мой первый ориентир с той самой самодельной закодированной карты, с которой я сверился сейчас и, забегая вперёд, ещё не раз сверялся.
Мощная, оглушающая волна возбуждения ударила прямо в мозг. Сердце ухнуло куда-то в район желудка, а затем с утроенной силой погнало раскаленную кровь по венам. Мои ноги, окончательно забывшие ублюдочную тяжесть кандального железа, словно обзавелись собственным сознанием. Они пружинили, отталкивались от камней, неся меня вперед с такой легкостью, которую я не испытывал уже целую вечность. Чистое, концентрированное чувство абсолютной свободы ударило в голову покрепче любой пшеничной сивухи. Мы перешли рубикон.