Лукьян шел сзади, и его дыхание — хриплое, с присвистом — было единственным, что связывало меня с реальностью. Посадский держался за край моей рубахи, боясь потеряться в этом океане мрака. Его шаги были неуверенными, шаркающими; я слышал, как он то и дело спотыкается, чертыхаясь под нос на смеси русского и турецкого.
Корни старых деревьев выныривали из земли, словно костлявые пальцы мертвецов, расставляя невидимые капканы. Я старался идти плавно, но и мои рефлексы давали сбой. В какой-то момент Лукьян зацепился носком за выступающий корень и с коротким, испуганным вскриком полетел вперед. Звук его падения — глухой, сочный хлопок тела о камни — заставил меня мгновенно развернуться, выставив перед собой посох.
— Твою ж на колено! — прошипел я, приседая рядом с ним.
В тишине, наступившей после падения, раздался отчетливый, леденящий душу хруст. Звук лопающейся под давлением керамики. Лукьян лежал ничком, не шевелясь, и только мелко вздрагивал. Я нащупал его плечо, помогая перевернуться, а затем мои пальцы скользнули по его мешку. Под холстиной прощупывались острые, как бритва, края. Похоже, одна из наших лучших плошек, в которую я вложил столько сил, превратилась в бесполезный мусор.
— Есаул… — просипел Лукьян, и в его голосе я услышал слёзы. — Она… я чувствую… разбилась.
— Заткнись, — отрезал я, не давая ему скатиться в самобичевание. — Оставь осколки. Просто забудь. Нам сейчас не черепки считать надо, а шкуру беречь. Вставай, если ноги целы. Двигай за мной, живо!
Я буквально рывком поднял его на ноги. Потеря одной миски была обидной, но на фоне перспективы вернуться на дыбу к Мехмеду — это была статистическая погрешность. Мы возобновили марш, но теперь я шел еще жестче, не давая напарнику времени на рефлексию. Тьма продолжала давить, а лес вокруг, казалось, стал еще гуще, словно пытаясь переварить нас в своем нутре.
Около полуночи я замер, приподняв руку. Звук пришел не сразу — сначала это была лишь слабая, едва уловимая вибрация воздуха, которую я принял за шум ветра в верхушках сосен. Но через мгновение она оформилась в нечто конкретное и до жути знакомое. Далекий, протяжный, прерывистый лай.
Я почувствовал, как по позвоночнику пробежала ледяная волна, мгновенно вытеснив усталость. Это не были волки. У волков вой чистый, тоскливый, а этот звук был полон агрессии и дисциплинированного азарта. Собаки. Те самые натасканные псы Мехмеда, которых я видел в усадьбе. Мои мысли материализовались, будь они неладны.
Ветер, сменивший направление, донес их лай сверху, со стороны перевала. Погоня не просто шла по пятам — они уже перевалили через хребет и теперь спускались по нашему следу.
— Псы, — выдохнул Лукьян, и я почувствовал, как его рука на моей спине задрожала так сильно, что зубы у него начали выбивать дробь. — Семён, они нас найдут. Они нас сожрут…
— Не ори, — я обернулся и встряхнул его за плечи, заглядывая в расширенные зрачки. — Они еще далеко. Километра два, не меньше, если судить по эху. Но они идут быстро.
Расстояние в горах — штука обманчивая, но судя по тому, как чётко доносился лай, Мехмед не жалел ни людей, ни мулов. Они шли по тропе, по нашим свежим следам, и псы чувствовали запах нашего пота и страха, оставленный на камнях и кустах. У нас было преимущество в знании леса, но у них была скорость и нюх.
— Бегом! — скомандовал я, хватая Лукьяна за предплечье.
Мы сорвались с места, больше не заботясь о тишине. Сейчас важнее было разорвать дистанцию. Мы летели вниз по склону, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, оставляя саднящие полосы, колючки ежевики рвали рубаху, впиваясь в кожу. Пару раз я едва не сорвался в овраг, но в последний момент инстинкты заставляли меня цепляться за кусты.
Я чувствовал, как по рассеченной щеке подтекает что-то теплое и липкое — кровь. Но боли не было, был только чистый, дистиллированный адреналин, который превратил мои мышцы в стальные жгуты. Страх — отличный допинг, если уметь его правильно дозировать. Лукьян бежал рядом, спотыкаясь и всхлипывая, движимый единственным желанием — не остаться одному в этой темноте.
Мы вылетели на небольшую открытую поляну, залитую холодным, мертвенным светом луны, которая наконец пробилась сквозь облака. Я резко затормозил, едва не сбив Лукьяна с ног. Впереди, метрах в двадцати, из темноты проступили контуры чего-то рукотворного. Это была каменная стена — полуразрушенный, древний загон для скота, заброшенный пастухами еще в прошлом веке.