Следующие три минуты растянулись в изощренную психологическую пытку. Хасан не проронил ни единого звука. Он стоял неподвижно, лишь слегка покачиваясь в такт волнам, бьющим в деревянные сваи причала. Его цепкий, колючий взгляд педантично, сантиметр за сантиметром, препарировал наши фигуры. Я кожей, каждым оголенным нервом ощущал, как этот старый лис сканирует нашу дырявую, пропитанную горной грязью и застарелым потом одежду. Он читал нас, как открытую конторскую книгу. Изучал сбитые носки обуток Лукьяна, мои перепачканные сажей предплечья, общую ссутуленность и ту неуловимую ауру загнанных волков, которую невозможно скрыть никакими тряпками. Под этим прицельным, препарирующим вниманием воздух казался густым и напряжённым. Тишина давила на барабанные перепонки, перемежаясь лишь скрипом швартовых концов.
— Закрой рот, — внезапно рявкнул Хасан, оборвав Лукьяна на полуслове.
Голос купца оказался скрипучим, прокуренным до самого основания легких. Он сделал шаг вперед, не отпуская рукоять клинка. Лукьян судорожно сглотнул, быстро переводя суть. Турок требовал немедленных и четких ответов: кто мы такие и из какой канавы вылезли. От нас, по его словам, несло откровенной бедой на три версты против ветра, а портовая стража Синопа не отличается слепотой или снисхождением. Хасан прямо и грубо заявил, что лишние неприятности с портовым начальством в его деловые планы совершенно не входят, и никакие сказки про заблудившихся путников здесь не сработают. Ему нужна была гарантия, а не проблемы.
Я понял, что время словесной дипломатии истекло окончательно. Не дожидаясь, пока Лукьян подберет новый умиротворяющий ответ, я молча зашагал ближе к тусклому кругу света от фонаря. Мои огрубевшие пальцы опустили края грязной мешковины на просоленные доски причала прямо перед носками сапог турка. Одним уверенным, плавным движением я аккуратно раскрыл ткань. Темно-вишневая, глянцевая поверхность керамики мгновенно поймала ленивые отблески пламени. Стекловидный слой вспыхнул насыщенным, благородным цветом, контрастируя с окружающей нищетой портовых задворок. В ту же секунду глаза Хасана округлились, зрачки расширились, поглощая этот неожиданный визуальный удар.
Купец шумно втянул носом воздух. Он забыл про свой клинок, обеими руками потянувшись к кувшину, словно к величайшей святыне. Хасан осторожно, почти нежно поднял посудину, поднося ее ближе к коптящему фитилю фонаря. Его пальцы скользнули по крутому изгибу бока. Купец согнул указательный палец и коротко, звонко щелкнул по черепку костяшкой. Высокий, чистый звук подтвердил монолитность и качество обжига. Затем его большой палец принялся сосредоточенно поглаживать процарапанный орнамент на горловине, оценивая глубину проникновения глазури в канавки. Кадык на морщинистой шее турка дернулся вверх-вниз. Он судорожно сглотнул набежавшую слюну. Старик был опытным торговцем и прекрасно понимал реальную, рыночную стоимость предмета, оказавшегося в его ладонях.
Лукьян чуть подался ко мне, приглушённо зашептав перевод того, что Хасан начал бормотать себе под нос. Купец признавал: вещь изумительная, тонкой работы. Но тут же его голос приобрёл жёсткие коммерческие нотки. Провоз двух очевидных беглецов без грамот в трюме — это гарантированная петля на его собственную шею, если сборщики пошлины в Кафе или Синопе решат сунуть нос глубже обычного. Пеньковая верёвка стоит дёшево, а жизнь у него одна. За один-единственный кувшин, пусть и невероятной красоты, он рисковать своей седой головой категорически отказывался.
Я неспешно кивнул, показывая полное понимание правил игры. Запустив обе руки в мешки, я начал выставлять на доски остатки нашего керамического капитала. Глухое постукивание посуды о дерево отмеряло ритм сделки. Рядом с первым кувшином встали еще три таких же пузатых красавца, а следом я выложил пять глубоких, расписных плошек. Выставлял я их бережно, словно это были яйца Фаберже, но при этом аккуратно удерживал в мешке ещё две последние миски (с учётом того, что Лукьян разбил восьмую). Это был мой крошечный, скрытый от чужих глаз резерв на случай непредвиденных обстоятельств.