На рассвете третьего дня, когда небо над морем только начало светлеть, окрашиваясь в цвет разбавленного молока, мы выдвинулись. Сумерки были нашим единственным союзником. Мы двигались вдоль кромки воды, прячась за нагромождениями валунов, и подобрались к причалу, когда порт еще дремал, укутанный влажным туманом. Хасан, к моему несказанному облегчению, оказался человеком слова. Он стоял у борта своего судна, нервно переминаясь с ноги на ногу и бросая тревожные взгляды на темные окна портовой будки. Старик не проронил ни слова, лишь молча указал на зияющий в палубе черный квадрат открытого люка и сделал нетерпеливый жест рукой, который красноречивее любых слов говорил: «Живо, пока тут тихо!».
Я спустился первым. В нос тут же ударил плотный, спертый коктейль запахов, от которого заслезились глаза. Сырое, непросохшее дерево шпангоутов, терпкий дух овечьей шерсти, едкий аромат оливкового масла и каких-то пряностей, а сквозь все это пробивался кислый, застоявшийся запах обильной сырости, скопившейся на самом дне.
Пространство между плотно уложенными тюками и пузатыми бочками оставляло нам щель шириной едва ли в два моих плеча. На дощатом настиле, который здесь заменял палеты из моего прошлого будущего, можно было лечь, но вытянуться во весь рост не получалось — приходилось поджимать ноги, упираясь коленями в шершавые бока тюков. Лукьян спрыгнул следом, приземлившись с глухим стуком. Сверху тут же опустились два кожаных бурдюка с водой и небольшой узелок с… эмм… сухарями, вяленым мясом и горстью сухофруктов.
— На три дня хватит, если не обожрётесь, — буркнул сверху голос Хасана, и я мысленно усмехнулся. Прототип великолепного сервиса на борту «Турецких Авиалиний» в действии.
Крышка люка захлопнулась с гулким, финальным стуком, отрезая нас от мира. Наступила кромешная, абсолютная тьма. Такая плотная, что я не мог разглядеть даже очертания собственных рук. Единственным, что подтверждало присутствие напарника, был его силуэт — смутное, едва различимое пятно в полуметре от меня.
Прошел, наверное, час, прежде чем на палубе началось движение. Я слышал топот босых ног матросов, скрип снастей, которые выбирали с натужным кряхтением, и наконец — хлопок наполняющегося ветром паруса. Судно качнулось, потом еще раз, и я почувствовал, как мелкая прибрежная рябь сменилась длинными, пологими волнами открытого моря. Мы отчалили.
Первый день превратился в бесконечное, изматывающее ожидание. Мы лежали в своих щелях, прислушиваясь к скрипу корабельного дерева и мерному плеску воды за тонкой обшивкой. Каждый посторонний звук наверху — громкий окрик, стук упавшего ведра, скрип мачты — заставлял сердце сбиваться с ритма и замирать в груди. Паранойя не отпускала. Я то и дело представлял, как крышка люка отъезжает в сторону, и в проеме появляется ухмыляющаяся рожа портового стражника.
К моему удивлению, Лукьян переносил заточение на удивление стойко. Видимо, опыт галерной жизни, где он месяцами был прикован к банке, выработал у него иммунитет к замкнутым пространствам. Он лежал тихо, почти не шевелясь, и лишь изредка спрашивал шепотом, сколько, по-моему, прошло времени. И, слава всем богам, его не тошнило.
— Семён, — прошелестел он где-то в середине дня, когда духота в трюме стала невыносимой. — А ты уверен, что этот Хасан нас не сдаст в Кафе?
— Не уверен, — так же тихо ответил я. — Но я уверен в его жадности, посадский. Он получил товар, который стоит втрое дороже, чем риск. Если он нас сдаст, ему придется объяснять, откуда у него эта керамика. А это лишние вопросы и потеря прибыли. Такие, как он, не любят делиться. Ну или потеря свободы — в худшем для него раскладе.
К вечеру качка усилилась. Море разгулялось. Я слышал, как наверху матросы, ругаясь на чем свет стоит, перекатывают по палубе бочки, закрепляя груз. Каждый удар бочки о борт отдавался в корпусе судна глухой, вибрирующей дрожью, заставляя нас вздрагивать. Днем ведь в трюме стояла невыносимая духота, пот ручьями стекал по лицу и спине, а ночью от мокрых досок под нами начинал пробирать озноб. Этот мучительный цикл выматывал не меньше, чем горный переход.