Моё сердце мгновенно переключилось в боевой режим. Кровь ударила в виски, выжигая остатки сонливости. Я инстинктивно прижал Лукьяна к доскам настила, накрыв его своим телом. Рука сама собой, без участия сознания, скользнула к поясу, нащупывая тряпичную рукоять ножа. Сталь была холодной и надежной. В голове закрутились варианты: сколько их? Есть ли у них огнестрел? Сможем ли мы прорваться, если люк откроют?
— Стой, не дыши… — выдохнул я прямо в ухо толмачу.
Лукьян замер, превратившись в камень. Он вытянул шею, вслушиваясь в турецкую речь, которая теперь отчетливо просачивалась сквозь палубные щели вместе с пылью. Его губы зашевелились, переводя едва слышным шепотом:
— Досмотр… сборщики пошлины на встречной галере… Проверяют грамоты у Хасана. Спрашивают, откуда идёт и что в трюме. Говорят, ищут вино мимо пошлины и каких-то беглецов из Синопа.
Я почувствовал, как мышцы спины превратились в натянутые струны. Вот оно. Неужели Мехмед успел поднять такие связи? Или это просто обычная рутина османской бюрократии? Хасан заговорил в ответ. Его голос звучал удивительно спокойно, даже слегка скучающе — так говорит человек, который за свою жизнь видел сотни таких сборщиков и знает цену каждому их слову. Он начал перечислять груз монотонным, усыпляющим тоном: масло, шерсть, сукно. Ни слова о двух «пассажирах», забитых между бочками.
Я мысленно аплодировал его актерскому мастерству. Старик не заикался, не частил, он просто играл роль бывалого торговца, которого оторвали от важных дел ради пустой формальности. Прошло десять минут, которые для нас в трюме растянулись в бесконечный час ожидания приговора. Наконец, чужие голоса стихли, раздался прощальный окрик, и наше судно снова вздрогнуло, набирая ход. Досмотрщики не полезли в трюм, удовлетворившись списком и, судя по характерному звяканью, парой-тройкой соблазнительных монет, перекочевавших в нужные карманы.
Лукьян шумно, со свистом выдохнул, и в наступившей тишине я услышал, как у него начали мелко стучать зубы. Нервное напряжение, державшее его в тисках, разрядилось запоздалым ознобом. Он весь обмяк, словно из него вытащили стержень. Я сам разжал пальцы на рукояти ножа, чувствуя, как ладонь стала мокрой от пота. Пронесло. Еще раз пронесло.
На третий день наше «уютное» убежище решило показать характер. Море, до этого относительно умеренное, начало не на шутку буянить, основательно так. Качка усилилась настолько, что бочки с оливковым маслом, до этого мирно стоявшие в своих гнездах, начали зловеще поскрипывать. Судно швыряло с волны на волну, и в один из особенно резких провалов я услышал хруст лопнувшей веревки.
Одна из бочек, сорвавшись с крепления, с глухим рокотом поехала по трюму. Это было страшно — больше сотни килограммов дерева и масла превратились в неуправляемый снаряд. Бочка ударилась о переборку, отскочила и на обратном пути буквально прижала Лукьяна к тюку с сукном. Парень даже вскрикнуть не успел, только воздух из легких вылетел с хрипом.
— Держись, мать твою! — рявкнул я, бросаясь наперерез этой дуре.
Я уперся ногами в палубный настил, а плечом — в шершавый, пахнущий дегтем бок бочки. Мышцы затрещали от колоссального напряжения, перед глазами поплыли кровавые круги. Я стопорил её всем весом, чувствуя, как дерево впивается в плечо, стараясь раздавить меня вместе с напарником.
— Вылазь! Лукьян, живо вылазь! — прохрипел я сквозь стиснутые зубы.
Толмач, извиваясь ужом, сумел выскользнуть из-под нависшей массы. Как только он оказался в безопасности, я резко оттолкнулся и отпрыгнул в сторону. Бочка с грохотом врезалась в соседний ряд груза и затихла, заклиненная другими тюками. Я упал на спину, жадно хватая ртом спертый воздух трюма. Плечо горело так, будто к нему приложили раскаленное железо, но Лукьян был цел.
Вода в бурдюках заканчивалась пугающе быстро. К вечеру третьего дня на донышке оставалось всего несколько глотков — теплая, пахнущая кожей жидкость, которая больше дразнила, чем утоляла жажду. Лукьян переносил обезвоживание гораздо хуже меня: его губы потрескались и покрылись белой коркой, глаза запали, а движения стали совсем вялыми.
Я посмотрел на остатки воды и принял решение. Свой паек я пить не буду. В двадцать первом веке я, конечно, не был мастером выживания, но здесь, в шкуре Семёна, я научился расставлять приоритеты. Если я ослабну — это плохо, но если Лукьян впадет в беспамятство — мы оба трупы в порту Кафы.