Мы сидели на песке, два оборванца, обняв свои колени и пытаясь удержать остатки внутреннего тепла. Я развязал свой мешок, внутри было, конечно же, мокро — как-то вот не от Balenciaga мешок, увы. Но благо тот самый свёрток Хасана с едой был тряпицей, обёрнутой тонкой кожей и туго завязанной, поэтому еда осталась практически сухой. Финики, лепёшки, сушёное мясо. Я отломил кусок Лукьяну и взял себе. Мы жевали медленно, экономно, заставляя себя перетирать каждый волосок вяленой баранины. Еда была похожа на куски старой подмётки, но для нас сейчас это было топливо высшего сорта.
— Жуй, Лукьян, жуй до пыли, — шептал я, чувствуя, как по телу начинает разливаться первая, едва заметная волна энергии. — Для нас сейчас пополнение сил бесценно.
Мы не стали задерживаться на открытом месте. Пляж был слишком голым, слишком беззащитным перед ночным небом. Качаясь, как двое пьяных, мы побрели прочь от кромки воды, карабкаясь вверх по прибрежному склону. Ноги скользили по мокрой траве и крошащемуся песчанику, но страх замерзнуть гнал нас выше. Вскоре удача, которая в последнее время явно решила отработать все прошлые долги, подбросила нам подарок: небольшую нишу в обрыве, защищенную от ветра с трех сторон. Глубокая складка в камне, заваленная сухим плавником, который нанесло сюда штормами. Идеальное место, чтобы спрятаться от мира.
Я не стал терять времени. Собрал в кучу самые сухие щепки и жесткую, выжженную солнцем траву. Руки тряслись, пальцы почти не слушались, превратившись в негнущиеся сучья. Я достал свой многострадальный нож и тёмный, гладкий кусок кремня, который наспех подобрал еще на берегу, когда мы вылезли из воды.
— Давай, родненький… не подведи, — бормотал я, зажимая кремень в левой руке.
Я начал высекать искру, ударяя ножом по камню. Первый удар — пусто. Второй — лишь слабая желтая вспышка, мгновенно утонувшая в темноте. Минут пятнадцать я бился над этой кучкой травы, проклиная всё на свете: и мокрый песок под ногтями, и дрожь в плечах, и этот проклятый XVII век, где даже огонь нужно добывать с боем. Лукьян сидел рядом, сжавшись в комок, и смотрел на мои руки так, будто от этой искры зависело вращение Земли.
И вдруг — получилось. Маленькая, злая светлячковая искра упала в самый центр сухой травы. Я замер, боясь дыхнуть, и начал осторожно, почти нежно поддувать. Серый дымок, тонкий, как нить, потянулся вверх, а затем вспыхнул крошечный, жалкий язычок пламени.
— Есть… — выдохнул я, чувствуя, как в груди что-то лопается от облегчения.
Огонь занялся. Сначала он был робким, лизал щепки, словно пробуя их на вкус, но вскоре превратился в настоящий, уверенный костерок. Мы сидели у него, сгорбившись и подставляя тепло, почти касаясь пламени коленями. Жар медленно, мучительно возвращал чувствительность в онемевшие конечности. Это была странная боль — пальцы начинали гореть и покалывать, кожа покрывалась гусиной рябью, но это была самая прекрасная боль в моей жизни. Кровь разгонялась, жизнь возвращалась.
Лукьян, наконец отогревшись настолько, что перестал выбивать зубами ритмы тяжелого рока, медленно повернул ко мне лицо. В неровных отсветах пламени его глаза блестели странным, лихорадочным светом. Он открыл рот, словно хотел что-то сказать, закрыл его, снова открыл, а потом… просто хрипло рассмеялся. Это был странный смех — надтреснутый, граничащий с истерикой, но в нем было столько дикого торжества, что у меня самого мурашки побежали по спине. Он смеялся, запрокинув голову к звездам, и его тощая грудь ходила ходуном.
Я посмотрел на него, на его потёртый нос, на грязные разводы на щеках, на этот нелепый огонь рядом с нами… и уголки моих собственных губ невольно поползли вверх. Я рассмеялся тоже. Беззвучно, одним горлом, потому что лёгкие всё ещё саднило после холодной воды, а горло жгло от случайно наглотанной солёной воды, но это был очищающий смех. Мы выжили. Двое рабов, которых море должно было похоронить, сидели в Крыму и грели руки у костра. Если это не повод для радости, то я тогда вообще не знаю, зачем всё это.
— Ну ты и рожа, посадский, — выдавил я сквозь смех, вытирая глаза. — Мехмед бы тебя сейчас не узнал. Решил бы, что морской чёрт на берег вылез, чтобы топтать его виноградники.
— Сам ты чёрт, Семён… — Лукьян вытер рот рукавом, продолжая улыбаться. — Мы ведь правда… правда здесь? Это не сон?
Я огляделся. Темный обрыв, шум прибоя за спиной, запах горящего плавника и соли. Нет, это была самая что ни на есть реальность. Суровая, опасная, но наша. Мы находились где-то на побережье Крыма, далеко от крупных поселений, и это было чертовски хорошо. В нашем положении чем меньше людей — тем больше шансов дожить до следующего рассвета. Беглые рабы — товар ходовой, а в Крыму желающих подзаработать на чужом горе всегда хватало.