Я сосредоточенно достал из памяти свою внутреннюю карту. Мои записи, те бесценные листы, что я так бережно хранил, превратились в кашу из мокрой целлюлозы. Уголь расплылся, превратив схемы в абстрактную мазню. Но я столько раз прокручивал маршрут перед сном, столько раз обсуждал его сам с собой, что ориентиры выжглись на подкорке.
— Так, слушай сюда, — я начал чертить прутиком на песке. — Я думаю, что Мы где-то западнее Кафы, наверное. Значит, план такой: идем на север. Нам нужно проскочить к Перекопу. Это узкое место, там всегда стража, но если обойти болотами…
Я замолчал, прикидывая цифры. От побережья через весь полуостров, потом через перешеек, а дальше — через бескрайнее Дикое Поле к Дону. Это был маршрут, от которого у любого нормального человека опустились бы руки.
— Пешком, без коней, почти без еды… — я рассуждал вслух, и мой голос становился всё более деловым. — Мы будем идти месяц. Может, полтора. Если волки не сожрут или татарские разъезды не перехватят. Дикое Поле — это тебе не парк развлечений, Лукьян. Там каждый куст может в тебя стрелой плюнуть.
Но, несмотря на все эти «радостные» перспективы, я чувствовал странный прилив сил. Впервые за много месяцев у меня под ногами была земля, которая пусть и считалась враждебной, но вела на север. К дому. К моему острогу. К людям, которые стали мне ближе, чем все коллеги из прошлой жизни. От этого осознания по всему телу разливалась горячая, какая-то звериная решимость. Я выживу. Я их доведу. И себя доведу.
— Распределяем дежурство, — я прервал поток мыслей, поднимаясь, чтобы подкинуть в огонь еще пару щепок. — Первые четыре часа караулю я. Потом бужу тебя. Огонь нужно поддерживать всю ночь, Лукьян. Если потухнет — замерзнем к чертям, и никакая злость не поможет. Мы сейчас как те кувшины в печи — главное, чтобы жар не ушел.
Лукьян кивнул. Он выглядел изможденным, но в его позе появилось что-то новое — какая-то спокойная уверенность. Перед тем как закрыть глаза и зарыться поглубже в сухую траву, он тихо, почти неразличимо произнес:
— Семён… спасибо, что не бросил. Там, на галере, на виноградниках… Когда миску разбил и турок начал колотить. На горе… Нигде не бросил.
Я ничего не ответил. Просто молча кивнул, глядя на танцующие искры. В горле почему-то снова встал ком, но я его быстро проглотил. Подкинул в огонь увесистый кусок плавника и уставился на север. Там, за горизонтом, за сотнями верст степи, стоял мой Тихоновский острог. Он казался сейчас далеким, как другая планета, почти призрачным… но я знал, что он реален. Так же реален, как пульсирующая боль в моих стертых, соленых ступнях. И я дойду. Ёпта, я обязательно дойду.
Я смотрел на Лукьяна, и в голове моей крутилась только одна фраза: «Краше в гроб кладут». Посадский сидел на земле, обхватив колени, и его била такая крупная дрожь, что зубы выстукивали какой-то безумный ритм. Кожа у него была цвета старой овсянки, а глаза провалились так глубоко, что казались просто двумя черными дырами.
— Слушай меня, Лукьян, — я присел рядом, чувствуя, как мышцы ног протестуют против каждого движения. — Мы никуда не пойдем. Ни сегодня, ни завтра.
Он вскинул голову, и в его взгляде мелькнул ужас.
— Как… как никуда, есаул? А если Мехмед? Если татары?
— Если мы сейчас попремся в степь, ты сдохнешь через три версты, — я отрезал это максимально жёстко, чтобы у него не возникло желания спорить. — А я не для того тебя из Синопа тащил, чтобы прикопать под первым же кустом терновника. Думаю… четверо суток, Лукьян. Сидим здесь, обрастаем жирком, если найдем его, и учимся снова ходить, не путаясь в собственных ногах. Это приказ.
Лукьян лишь шумно выдохнул и уронил голову на колени. Он был сломлен физически, и мне нужно было склеить этого человека заново.
Утро следующего дня встретило нас пронзительным криком чаек. Я поднялся, чувствуя, как тело наливается свинцовой неповоротливостью. Желудок сводило так, будто там поселился голодный еж. Нужно было решать вопрос с провиантом. Тот запас, что дал Хасан, таял на глазах, а нам предстоял путь, по сравнению с которым переход по пещерному лазу в Аппалачах из «Спуска» показался бы лёгкой прогулкой.
Я нашел на берегу длинную, выбеленную солью и высушенную солнцем жердь — крепкую, как кость старого мамонта. Покрутил в руках, примериваясь. Нож мой, прошедший со мной через все передряги, впился в дерево, снимая стружку. Я затачивал конец, стараясь сделать его максимально острым и тонким. Из Хасановой верёвки я соорудил петлю на другом конце, чтобы древко не выскользнуло из мокрой руки (подровняв её длину).