Мы стали тенями. Мы научились замирать при малейшем шорохе, сливаясь с землей так, что даже птицы не замечали нашего присутствия. Степь стала для нас огромным, напряженным ухом, и мы старались в него не кричать. Теперь каждый рассвет был победой, а каждая ночь — испытанием на прочность нервов.
— Мы почти у цели, Лукьян, — шепнул я, глядя на север, где звезды светили особенно ярко. — Главное сейчас — не подставиться под случайную саблю. Идем тихо. Дышим вполсилы. Слышишь?
Лукьян молча кивнул. Он крепко сжал в руке свой посох. Мы были готовы к последнему броску. Ммм… мы уже почти чувствовали запах дыма родных куреней. Но до них еще нужно было дойти живыми.
Начало четвёртой недели нашего марафона по Дикому Полю выдалось пакостным. Предрассветный туман полз по низинам, как серое ватное одеяло, пропитанное сыростью и запахом гниющей травы. Мы с Лукьяном едва переставляли ноги, превратившись в двух призраков, бредущих в сторону едва светлеющего горизонта. Моё тело ныло, каждый сустав заявлял о своём существовании тупой, изматывающей болью, а желудок, кажется, уже окончательно переварил сам себя под сусличьим соусом.
Мы искали убежище, чтобы переждать день. Рассвет для нас в степи — это не начало новой жизни, а команда «спрятаться или сдохнуть». Я присмотрел глубокую балку, заросшую полынью выше человеческого роста, и уже готов был дать команду на спуск, как вдруг шестое чувство, заточенное за многие месяцы битв и гнёта, заставило меня замереть.
Я медленно, стараясь не производить лишнего шума, поднял взгляд на гребень соседнего холма. Там, на фоне пепельно-серого неба, проступили три конных силуэта. Они не двигались, словно вросшие в землю изваяния. Всадники на низкорослых, мохнатых лошадях смотрели на восток, ожидая первых лучей солнца. Один из них держал на коротком поводу четвёртую лошадь — заводную, без седла, гружённую какими-то вьюками.
— Вниз, посадский! — выдохнул я, почти не разжимая губ, и мертвой хваткой вцепился в ворот драной рубахи Лукьяна.
Я дернул его с такой силой, что он едва не кувыркнулся через голову. Мы рухнули в густую, пахнущую едкой горечью полынь на самом дне балки. Трава сомкнулась над нами, отрезая мир, оставляя только сухой шорох стеблей и бешеный стук моего сердца. Я вжался лицом в пыльную землю, чувствуя, как холодная роса моментально пропитывает одежду.
Лукьян замер рядом, сжавшись в комок. Я слышал его частое, натужное дыхание и видел, как дрожат его плечи под грязной холстиной. Степь вокруг нас внезапно затихла, словно прислушиваясь к этому незваному соседству.
Я приподнял голову ровно настолько, чтобы сквозь ажурную листву полыни видеть гребень. Всадники тронулись. Они спускались неспешной, уверенной рысью, двигаясь по самому краю балки. Теперь я видел их отчетливо: засаленные овчинные шапки, выцветшие от солнца халаты, тугие луки в налучьях за спинами и короткие, загнутые сабли, мерно постукивающие по бокам лошадей. Обычный разъезд, трое татар, вынюхивающих добычу.
Запахло конским потом и старой кожей. Этот запах, смешанный с ароматом полыни, показался мне сейчас предвестником конца. Я почувствовал, как во рту пересохло, а ладонь, сжимающая рукоять ножа, стала скользкой. Нож мой, единственный друг, был готов, но против трех конных — это как с зубочисткой против медведя.
Они проезжали мимо, и я уже начал мысленно отсчитывать секунды до их ухода, как вдруг передний всадник резко осадил коня. Животное недовольно всхрапнуло, перебирая ногами. Татарин спешился. Он двигался легко, по-кошачьи, не сводя глаз с участка влажной земли у крохотного ручья, где мы проходили всего десять минут назад.
Смерть была в десяти шагах. Она носила саблю и воняла бараниной.
Татарин присел на корточки, касаясь пальцами наших следов. Я видел, как его лицо, изрезанное морщинами, напряглось. Он медленно поднял голову, и его взгляд, острый и холодный, начал методично сканировать заросли полыни. Он смотрел прямо на нас, и хотя между нами были метры густой травы, мне показалось, что он видит каждое движение моих волос на голове.
Он свистнул — коротко, по-птичьи. Двое оставшихся всадников моментально развернули коней, и до меня донесся сухой скрип кожаных сёдел и металлическое позвякивание удил. Они направились прямо к балке.
— Замри, — шепнул я Лукьяну. — Не дыши, если жить хочешь.
Я видел, как расширились его зрачки. Он превратился в камень, врос в эту землю, став её частью. Мой разум лихорадочно перебирал варианты. Ждать? Нас найдут через минуту и просто расстреляют сверху, как куропаток. Бежать? Верховые догонят за три прыжка и вскроют спины саблями. В замкнутом пространстве балки преимущество было не на нашей стороне, если мы не нанесём удар первыми.