Тут же появился плотник Ермак — как всегда, припорошенный свежими опилками, словно древесный Дед Мороз, ёпта. Он крепко сжал мою ладонь, кивнул Лукьяну и сразу заговорил о деле.
— Комната твоя в лекарне, Семён, она теперь благоустроена. Белла там всё лето командовала, заставила нас перекрытия усилить и лавки с полками новые сработать. Всё там теперь на совесть устроили. Надеюсь, ты будешь рад. Но если что — дай знать.
Тут Прохор, наш лекарь, выскочил, едва не сбив Ермака с ног. Он бросился ко мне с объятиями, хлопая по плечам и ощупывая меня так, будто проверял на наличие скрытых переломных травм.
— Живой! Слава всем святым! Чистенький пришел, не гноится ничего? Пойдем в баню, Семён, там я уже жару поддал!
Через час мы с Лукьяном оказались в бане. После месяцев турецкой пыли, морской соли и липкой виноградной мезги, горячая вода и пар казались благословением. Мы долго и упорно смывали с себя грязь Анатолии слоями. Я смотрел, как серые потоки уходили в щели пола, и чувствовал, как вместе с ними исчезала та тяжесть, что копилась в душе. Прохор лично следил за процессом.
Потом последовал ритуал преображения. Мы привели в порядок свои заросли. Сначала стрижка: Ерофей ловко орудовал ножницами, избавляя нас от свалявшихся колтунов (меня — налысо). Затем — бритьё. Глядя в осколок стекла от разбитой склянки, я видел, как из-под клочьев бороды проступало лицо Семёна: осунувшееся, более жесткое, чем раньше, с новыми морщинами у глаз, но это было моё лицо. Нам выдали новую одежду: мягкие льняные рубахи, просторные шаровары и казацкие сапоги.
Когда мы вышли во двор, вечер уже уступил место ночи: над степью разлилась густая синева. Посреди двора соорудили большие столы — просто набросали широкие доски на козлы. Весь гарнизон был в сборе. Я огляделся: лиц стало заметно больше. Острог явно укомплектовали.
Я видел много новых парней, которые смотрели на меня с опасливым почтением…
Глава 21
Медовуха и самогон текли рекой. Огромные куски мяса шипели на углях, наполняя воздух ароматом, от которого кружилась голова. Кто-то уже затянул протяжную казачью песню, и её низкий мотив плыл над стенами Тихоновского. Я сидел в центре, ощущая тепло Беллы, и кружка в моей руке казалась удивительно весомой.
Ощущение нереальности происходящего, которое ранее преследовало меня всю дорогу от Синопа, таяло всё больше и больше. Это была моя жизнь, которую я отвоевал у смерти.
Лукьян сидел чуть поодаль, между Лавром и Ерофеем. Посадский выглядел совершенно ошеломленным. Казаки, оценив его участие в нашей авантюре, приняли его с душевной сердечностью. Лавр то и дело хлопал его по плечу, а Ерофей подливал ему в кружку, не забывая подкладывать лучшие куски мяса. Толмач уже нетвёрдо держал голову, его взгляд затуманился.
Я поймал его взгляд через стол. Лукьян, качнувшись, поднял свою кружку, и в его глазах я увидел безмерную благодарность и ту самую связь, которую понимают только те, кто вместе смотрел в глаза бездне. Я поднял свою кружку в ответ. Мы не сказали ни слова — в этом жесте было больше смысла, чем во всех наших ночных перешёптываниях под навесом в горах Анатолии. Мы выжили. И это был единственный тост, который имел значение.
Поздняя ночь накрыла Тихоновский острог плотным саваном, но жизнь внутри бревенчатых стен и не думала затихать. Костёр в самом центре двора полыхал с неистовой силой, выбрасывая в небо мириады искр, которые тут же растворялись в чернильной вышине. Рыжие, рваные тени плясали на стенах куреней, превращая привычный пейзаж в декорации к какому-то древнему, языческому действу. Гулянка перешла в ту стадию, когда крики сменяются протяжными песнями, а смех становится тихим и глубоким. Воздух застыл, пропитанный ароматом подгоревшего на углях мяса, едким дымом и хмельным духом. За стенами острога в унисон с пьяными голосами заливались сверчки, создавая бесконечный, вибрирующий фон этой невероятной ночи.
Я сидел на широком, обветренном бревне, чувствуя каждой мышцей его шершавую кору. Спина плотно прилегала к дубовому столбу навеса, и эта опора сейчас почему-то казалась мне самой надежной вещью во вселенной. В теле разливалась странная, почти ленивая истома. Это была мягкая, бархатная размагниченность. Хмель приятно туманил голову, размывая острые углы воспоминаний, а тепло от огня заставляло веки тяжелеть. Я смотрел на пламя и ловил себя на мысли, что мир вокруг наконец-то перестал вращаться в безумном ритме.
Белла дремала, привалившись к моему плечу. Я ощущал её мерное, спокойное дыхание, и каждая прядь её тёмных волос, щекотавшая мне шею, казалась благословением. Её рука, маленькая, но крепкая, собственнически лежала на моем предплечье. Даже во сне её тонкие пальцы не разжимались, словно она всё ещё боялась, что я могу испариться, едва она ослабит хватку. Я замер, стараясь не шевелиться, чтобы не спугнуть её покой. В этом доверчивом жесте было больше глубины, чем во всех словах, что мы успели сказать друг другу с момента моего появления в воротах.