Мысли о Лизе вызвали странное, колючее тепло. Она не забыла… всё то светлое и чувственное, что было между нами…
— Правильно сделал, Бугай. Серебро в казне — дело нужное. А насчёт нового обоза — как человек от неё снова явится, сразу дай мне знать, чтобы собираться и выдвигаться.
Я хлопнул Бугая по плечу и посмотрел на залитый солнцем двор. Мы вернулись, мы в строю, и дел впереди было столько, что никакой медовухи не хватит, чтобы от них отлынивать. А жизнь-то налаживается.
Неделя пролетела как один затянувшийся выдох. Острог жил своей суетливой, пропахшей кузницей, деревянными опилками, дымом и конским навозом жизнью, и я потихоньку втягивался в этот ритм, чувствуя, как порезы и царапины на ступнях после побега заживают, а степная пыль окончательно въедается под кожу. Лукьян за эти семь дней преобразился. Казенные харчи — густая каша со шкварками и свежевыпеченный хлеб — сотворили чудо: скулы его перестали напоминать заточенные топоры, а в глазах вместо вечного галерного ужаса проклюнулся живой, цепкий интерес к окружающему миру. Ноги его тоже активно шли на поправку под бдительным присмотром Прохора.
Оказия подвернулась внезапно, как это обычно и бывает. К воротам Тихоновского с натужным скрипом прибыл купеческий обоз — одиннадцать телег, груженных всякой всячиной, под охраной десятка хмурых казаков в пыльных чекменях. Купец Савелий, мужик пузатый и предприимчивый, направлялся в сторону Белгорода и заехал, чтобы с атаманом нашим о делах переговорить.
Я стоял у коновязи, когда Лукьян подошел ко мне. Он не мялся, не прятал взгляд, как раньше. Встал рядом, привалился плечом к столбу навеса и долго смотрел на то, как казаки Савелия поят лошадей.
— Семён, — начал он негромко, и голос его прозвучал на удивление твёрдо. — Пора мне. Обоз этот — шанс мой. До Белгорода довезут, а там и до дома рукой подать.
Я медленно повернулся к нему. Внутри что-то неприятно кольнуло, словно старая заноза напомнила о себе. Мы ведь с этим человеком из такой жепы вылезли, что и вспомнить тошно, а теперь вот — всё. Пути расходятся.
— Уверен? — спросил я, разглядывая его лицо. — В остроге тебе всегда место найдется. Атаман не против, да и ребята привыкли.
Лукьян криво усмехнулся и покачал головой.
— Уверен, есаул. Дочка там у меня, понимаешь? Мала еще совсем, сиротой при живом отце растет. Каждую ночь мне снится, как она у окна сидит, высматривает… Не знает ведь, живой я или в сырой земле лежу. Сердце из груди рвется, Семён. Не могу я дольше ждать.
Я кивнул. Возражать тут было нечего. Сам землю грыз, лишь бы к своим прорваться из турецкого плена.
— Понимаю. Держись купца, мужик он тертый, лишний раз в пекло не полезет. Когда выходите?
— Завтра с рассветом отправляемся в путь, — сказал Лукьян и шмыгнул носом, то ли от пыли, то ли от нахлынувших чувств.
Вечером, когда солнце уже утонуло в ковыле, окрасив небо в сочные пурпурные тона, мы пошли в баньку. Ерофей постарался на славу — жару поддал такого, что казалось, сами бревна сейчас замироточат смолой. Пар в предбаннике стоял плотный, как кисель, пахнущий дубовым листом и горьковатой полынью.
Мы сидели на полке, обливаясь потом. Лукьян размашисто тёр грудь мочалом, и я видел, как под его кожей перекатываются жилы. Больше не было того хлипкого посадского, которого я вытаскивал из Турции. Рабский ад, побег, заплыв и казачья поддержка в конечном итоге выковали из него нечто прочное, надёжное.
— Вернусь — лавку первым делом отстрою, — бормотал он, прихлебывая из ковша холодный квас. — Кожевенное дело я знаю, пальцы всё помнят. Мастера найму, кору дубовую заготовлю… Дочку одену, как княжну. Чтобы никто и не вспомнил, что отец её в кандалах гнил.
Я слушал его неспешную речь и чувствовал странную гордость. Мой проект по спасению человеческой души подходил к финалу.
— Лавка — это хорошо, — отозвался я, поддавая ковш воды на раскаленные камни. Каменка отозвалась яростным шипением, обдав нас волной сухого жара. — Только ты, Лукьян, в своих краях сильно-то не болтай, где был да что видел. Время сейчас смутное, лишние вопросы — лишние проблемы.
— Знаю, есаул, не дурак, — он серьёзно посмотрел на меня сквозь клубы пара. — Для всех я в полоне у татар да у турок был, чудом вырвался. Без лишних слов. Хотя… судя по тому, что я здесь вижу и слышу, твоя слава впереди тебя бежит, хех.
Мы долго сидели в тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием и ровным, упрямым треском дров в печи. Пар поднимался густыми клубами, оседал на плечах и лице, стекал по коже, и в этом жаре мысли становились редкими и спокойными. Никто не спешил говорить — слова сейчас были лишними, всё и так было понятно. Иногда Лукьян шумно втягивал воздух, выдыхал, и я слышал в этом дыхании не усталость, а какое-то упрямое возвращение к жизни.