И Лукьян схватывал эти премудрости на лету. Его пальцы нашли новое применение. Я доверил ему лепку мелкой фурнитуры. Толмач сидел на земле, высунув от усердия кончик языка, и тщательно выкатывал глиняные жгуты, превращая их в аккуратные ручки для кувшинов, формировал крышки с удобными пимпочками и вытягивал изящные носики-сливы. У него получалось ровно, без швов, и это экономило мне уйму драгоценного времени.
Тестовый период закончился, и мы заложили в агрегат первую по-настоящему объемную партию товара. Двадцать глубоких мисок и десяток пузатых горшков. Яма гудела, переваривая дрова, воздух над ней дребезжал маревом. К моменту выемки у меня живот свело от напряжения. Мы доставали изделия рогатинами, ставя их на сухую доску, и тут же начали ревизию.
Семнадцать мисок и восемь горшков издали нужный, высокий звон. Три плошки и два сосуда дали глубокие продольные трещины, превратившись в брак. Процент потерь оказался ожидаемо высоким — сказалось отсутствие нормальной заслонки, из-за чего в конце обжига внутрь ворвался сквозняк, устроив температурный шок. Я раздраженно отшвырнул лопнувший кувшин в кучу мусора, но ум понимал: для самодельной норы в земле и глины из-под ног результат более чем достойный. Я знал, как снизить процент брака к следующей загрузке, нужно только выложить горловину печи камнем поплотнее.
На следующее утро Мехмед прислал пару крепких мулов. Посуду аккуратно проложили сухой соломой в плетеных корзинах, и хозяин лично повел караван по извилистой тропе вниз, в местную деревню. Мы с Лукьяном остались у навеса, провожая процессию напряженными взглядами. От реакции покупателей зависела наша жизнь на ближайшие месяцы.
Хозяин вернулся во второй половине дня, когда солнце еще не начало клониться к западу. Его мулы шагали налегке. Едва завидев нас, Мехмед спрыгнул с седла и пружинистым шагом направился прямиком под навес. На его загорелом лице цвело нескрываемое, прагматичное удовольствие человека, сорвавшего куш без особых вложений.
— Подчистую, — произнес он, бросив на мой станок звонкий кожаный мешочек с монетами, чтобы обозначить триумф. Лукьян тут же оживленно зашептал перевод. — Бабы в деревне чуть не передрались. Местная завозная керамика стоит дорого, везут ее редко, а бьется она быстро. Твоя посуда разлетелась за полдня.
Мехмед внимательно посмотрел мне в глаза, и в его взгляде больше не было снисхождения к говорящему скоту. Появился оттенок делового уважения, признание чужой компетенции.
— Работай дальше, Сэмон. Сырья не жалей, — четко выговорил он мое имя, слегка коверкая гласные, но напрочь отбросив привычные «эй, казак», «эй, ты».
Это маленькое фонетическое изменение значило невероятно много. Оно цементировало наш новый статус.
Изменилось и поведение охраны. Юсуф, чьё лицо всё еще украшал живописный лиловый расплыв после моего удара, пару раз проходил мимо нашего укрытия. Он останавливался поодаль, сверлил меня уничтожающим, колючим взглядом исподлобья, поигрывая рукоятью плети, но ближе чем на пять шагов подойти не смел. Мехмед явно провел с ним воспитательную беседу, популярно объяснив, что один толковый гончар приносит казне куда больше пользы, чем десяток сторожевых псов. Юсуф мог шипеть проклятия сквозь зубы, но тронуть нас ему запретили под страхом суровой расправы.
Более того, общий контроль над нашей «фабрикой» ощутимо ослаб. Теперь нас проведывали лишь один раз за сутки — кто-то из надсмотрщиков лениво заглядывал под навес, убеждался, что круг вертится и рабы на месте, и тут же уходил в тень. Оставшееся время мы с толмачом были предоставлены сами себе.
Я четко фиксировал эти изменения. Это была не свобода в прямом смысле, но это было критически важное расширение зоны доверия. Психологическая удавка ослабла. Я продолжал вести себя как идеальная тягловая лошадь, не совершая резких движений, не оглядываясь по сторонам с воровским видом. Пусть они привыкнут к мысли, что мы смирились с участью и полностью растворились в ремесле. Чем сильнее они в это поверят, тем проще нам будет исчезнуть, когда наступит час.
Наши кандалы по-прежнему брякали по утрамбованной земле — снять их Мехмед нам пока не позволил, то есть не распорядился, но зато распорядился оставлять нас ночевать прямо под навесом. Обжиг требовал контроля, а гонять нас в подвал туда-сюда стало невыгодно.
С наступлением темноты, когда усадьба погружалась в сон, а над горами вызвездило черное анатолийское небо, мы с Лукьяном ложились на циновки недалеко от тлеющей печи и начинали тихий разговор. Говорили почти шепотом, едва шевеля губами, чтобы не привлекать к себе внимания на случай, если кто-то из охранников, совершающих обход, понимает немного русскую речь. Мы систематизировали каждую кроху информации.