Погруженная в омут мыслей Яснорада неторопливо вышивала. Иринку же ничуть не беспокоило, что ей не торопятся отвечать. Выложив последние вести, она, радостная, будто обновленная, упорхнула.
В трапезной Яснорада оказалась рядом с Настасьей. Когда раздался хрипловатый голос, Яснорада вздрогнула — настолько не ожидала, что та с ней заговорит. Она, признаться, побаивалась острой на язык невесты Полоза. Дерзкая, смелая, Настасья не боялась перечить даже Драгославе, в то время как другие заискивающе заглядывали в глаза и не скупились на льстивые фразы.
Впрочем, если верить Иринке, в какой-то момент благосклонность многих невест Полоза оказалась не на стороне Драгославы. Как флюгер на крыше следует за ветром, так и они — за теми, кто сильней. Все чаще невесты Полоза стали присаживаться рядом с царевной Марой. Заводили беседу, расточали приветливые улыбки. Драгослава злилась, ее твари получались красивыми, но… мертвыми. Стояли, словно статуи, сколько ни пыталась Драгослава вдохнуть в них жизнь, заставить их дышать и шевелиться.
Когда Иринка рассказывала об этом, Яснораде почудилось скрытое в ее голосе торжество.
Однако каждую из невест — кого раньше, кого позже — оттолкнула холодная отстраненность Мары. Беловолосая царевна никогда не улыбалась и не торопилась поддерживать беседы, не говоря уж о том, чтобы самой заводить. А если спрашивали о чем, отвечала коротко и односложно.
Поджав хвосты, невесты Полоза вернулись к торжествующей Драгославе. Но она помнила, как была слабой в их глаза. Как загодя, но проиграла. И память эта наполняла ее взгляд ледяной яростью.
— Тебе никогда не чудилось, что с рекой нашей что-то неправильно? — спросила Настасья.
— Ты про Смородину? — осторожно отозвалась Яснорада.
Еще бы не заметить: в реках Яви вода не источает жар, не раскаляет докрасна перекинутый через них мост.
— Смородина? — нахмурила густые брови Настасья. — Я про речку, что течет неподалеку от дворца.
— Нет. Ничего странного не замечала.
Настасья смотрела прямо перед собой. Светлые, с медным отблеском волосы крупными кудрями падали на грудь и спину.
— Что-то на дне будто меня зовет. Невидимое, так и шепчет. Я тяну руку, по дну шарю, а там и нет ничего.
У Яснорады от слов Настасьи и тягучести ее голоса морозец пробежал по коже.
— Прости.
Она и впрямь чувствовала себя виноватой. Что к ней обратились, а она не смогла помочь.
— Ничего, — с отрешенной полуулыбкой сказала Настасья.
— Почему ты мне это говоришь?
— Ты сама странная. — Невеста Полоза извиняюще улыбнулась, пусть ее слова не звучали ни издевкой, ни упреком. — Значит, не осудишь. И я думала, раз ты — дочь ведьмы, может, знаешь что-то…
«Знаю, — с горечью подумала Яснорада, — но моя правда тебе не нужна».
Остаток дня они просидели рядом, но больше не говорили.
С той поры начали невесты Полоза шептаться о Настасье, как прежде о Яснораде, ведьме-неумехе, шептались. И если Яснорада поначалу, пока духом не окрепла, вжимала голову в плечи, Настасья, заслышав шепотки, перекидывала толстую русо-медную косу на грудь и гордо вскидывала голову. А если кто донимал, зыркала грозным взглядом. Голоса тотчас замолкали.
Иринка, которая язык за зубами держать не умела, поведала, о чем шепчутся невесты Полоза — хоть Яснорада о том и не просила. Дескать, у берега Настасья стоит, да на воду часами смотрит. Яснорада в ответ только плечами пожала — мало ли какие у людей причуды? За Настасью она не беспокоилась, не боялась, что та бросится в воду.
Если ты мертвый, то не можешь стать еще мертвей.
Глава восьмая. Колдунья Маринка
Мара наблюдала за невестами Полоза из-под ресниц, словно припорошенных инеем. Как они беседуют друг с другом, как смеются, как обмениваются улыбками. Что заставляло их менять свои лица? Какой интерес они находили в том, чтобы любезничать с другими? А обмениваться колкостями? А говорить о ком-то другом за глаза?
Маре хорошо было наедине с самой собой. Спокойно. И если Морана учила ее рукоделию и всем известным наукам, то другие, выходит, и вовсе были ей не нужны.
Даже общества Кащея — своего отца, пусть и не создателя — она не искала. Тот же и вовсе сторонился людей. Не любил их и без надобности не желал видеть.