И верно, почти то же самое, что спросить: «Что думаешь, узнав, что окружающий тебя с рождения мир — это мир мертвых?»
— Не знаю, — тихо ответила Яснорада.
Не исчерпывающе, но хотя бы честно.
— Есть такая забава — дать человеку вкусное яство, и он съест его, только блюдце с ложкой не облизав. А потом сказать, что в этом ястве были смолотые пауки и черви. И человек, который мгновение назад улыбался и нахваливал стряпню хозяйки, позеленеет.
— Пауки? Черви?
Морана пожала плечами, прикрытыми царским платьем — тяжелым, серебристым, расшитым льдисто-голубым.
— Явьи дети в большинстве своем их ненавидят. Считают отвратительными. Некоторые, увидев, и вовсе вопят. Представить страшно, как бы они кричали, если бы увидели в мое заговоренное зеркало собственную душу.
— Вы о том, что наше восприятие ситуации зависит от того количества правды, которая нам дана?
Морана разулыбалась.
— Слышу чужие речи.
Яснорада вздохнула.
— А что едим мы?
— Землю, — с сожалением призналась царица. — Приукрашенную, присыпанную мороком, что снежной порошей.
— А как же скатерть?
— Самобранка? — Морана скривилась. — Ягой она досталась, матери твоей. Границу она, глядите-ка, охраняет. Вещицы чудные с той, с Навьей стороны, может забрать.
Яснорада смотрела на царицу во все глаза, старательно пряча изумление. В словах Мораны ей почудился яд, а во взгляде прищуренных глазах — зависть. Но если бы царица всерьез вознамерилась обладать тем, чем обладала Ягая… неужели что-то могло бы ее остановить? Яснорада вспомнила тяжелый, пригвождающий к месту взгляд Ягой, ее совсем не напускную суровость.
И все же что-то останавливало…
— Не послушалась меня самобранка, — поморщившись, призналась царица. — Слишком мертвая я, поди, для нее. Ничего. Не впервые Навь меня отвергает.
Набравшись смелости — все же она говорила с царицей! — Яснорада выпалила:
— Зачем делать вид, что нам нужно есть? Зачем есть землю, притворяясь, что ешь вкусные яства?
— Мертвые тоже имеют право на жизнь. — Морана сказала это тоном, который, по ее разумению, все объяснял. — Пусть даже не настоящая жизнь это, а вечное притворство.
И вовсе не гордые слова величественной царицы, а еле слышный шепот, в котором чудились отголоски стыда.
Оторвавшись от рукоделия, Яснорада посмотрела на Драгославу. Все время, что они беседовали с царицей, она чувствовала на себе взгляд чернокудрой невесты Полоза.
— Что ждет Драгославу, если она станет Полозовой женой?
Между ней и Мораной будто протянулась тонкая нить — связь двух людей, делящих одно знание. Только поэтому Яснорада осмелилась спросить.
— Золото. Много золота. — Царица изогнула тонкие губы в усмешке. — И одинокая жизнь под землей. Ни единой души там не будет, ни червей даже, ни пауков. Одна лишь выстланная позолотой гнилая, болотная тоска.
— Нельзя так, — тихо, но твердо сказала Яснорада. — Она должна знать, какая ее ждет участь.
— Заступаешься за ту, что искони тебя инаковостью попрекала? — с жесткой усмешкой спросила царица.
Мягкость Яснорады казалась ей малодушием.
— Мертвые тоже имеют право на жизнь, — тихо сказала она, вкладывая в слова собственный смысл.
Морана хрипло рассмеялась. Невесты Полоза вскинули головы. Пронзали Яснораду колкими, что снежинки, взглядами, пытаясь понять, чем смогла она развеселить царицу.
— Ох, не жалей ее, ничего о ней не зная, — отсмеявшись, сказала Морана.
— И что я должна знать о Драгославе? — насторожилась Яснорада.
— Имя ее настоящее я забрала. И может, тем сослужила ей хорошую службу. Ни Добрыня, ни другие молодцы, которых она до смерти довела, теперь ее не найдут.
Добрыня... Отчего это имя так ей знакомо?
— Я сама дала Маринке новое имя. Слава ей, я знаю, ой как дорога. — Морана расхохоталась, безмерно собой довольная. — Колдуньей при жизни была Маринка. Той, что мужей очаровывала, что женихов своих в туров превращала, если чем-то ей, своенравной, не угодили.
— Туры? — непонимающе спросила Яснорада.
И ведь знала и это слово откуда-то…
Царица указала на одного из созданий Драгославы, что бродил по дворцу. Того, что с двумя камнями вместо копыт и мощным телом, в прыжке, казалось, способным пробить в стене дыру. Голову его венчали длинные рога, расходящиеся в стороны, как раскинутые руки.
— Не тур, конечно, но его подобие. То, что осталось от вынутых из ее головы воспоминаний.