Яснорада пересекла широкое гульбище. Тусклое солнце уже закатывалось за горизонт, и на галерее в столь поздний час не было ни души. Души в оставшихся еще от Яви оболочках нашлись в палате Невест. Иринка клевала носом над вышивкой в неярком свете свечей, Аксинья и Ольга о чем-то тихо беседовали. Драгослава стояла у столов в середине и ваяла что-то из самоцвета — чистого, словно горный хрусталь. И где только отыскала такой? Не Морана ли своей наскучившей игрушке подарила, зная, что та уже одной ногой в земле? В царстве Полоза только, а не в могиле…
Вряд ли Драгослава знала — помнила, — что это за камень. Она окунала руку в стоящее перед ней блюдце с чистой водой, зажимала ее в кулак. А когда разжимала, на ладони ее лежал камень — хрупкий и прозрачный, точно стекло.
«Обманы, — зазвучал в голове голос Ягой. — Все, что ты видишь вокруг кроме земли, кости и камня — обманы».
Что увидела бы Яснорада, если бы покров иллюзий спал с Кащеева града? Наверное, к правде она бы привыкла, сколь бы уродливой, неприглядной та ни была… Если бы исконно жила в этой истине.
Из обманного хрусталя Драгослава создавала нового зверя. Чего ей не занимать, так это упорства и честолюбия. Она намеревалась стать женой Полоза, а для этого нужно превзойти не кого-то, а саму царевну. Прекрасную, будто тихая снежная зима. Ту, что лучше всех вышивает. Ту, чей чистый голос слышен звонче всех, когда невесты Полоза подпевают дворцовым музыкантам. Ту, что создана царицей обманов Мораной, и создана совершенством.
Аксинья и Ольга, заслышав шаги Яснорады, шептаться перестали, Иринка удивленно вздернула голову. И только Драгослава едва стрельнула в ее сторону взглядом. Сейчас ей было не до издевок. А Яснораде не было ни до кого.
Она бросилась к шкафу — высокому, в человеческий рост, широкому — почти во всю стену. Вынула наугад свернутый берестяной свиток, за ней — другой.
Десятки, сотни историй. Но что, если это — не просто истории?
Морана крала у приходящих с Яви людей их имена, ведь так? Некоторые, как Настасья, или выторговали их, или отстояли. А может, гостьи понравились царице, и она выразила свою благосклонность тем, что всего лишать их не стала. Только воспоминаний.
Те, что потом чужими руками увековечила на бересте.
Глава десятая. Полоз и его царица
И снова катилось по серебряному блюдцу волшебное яблочко, чтобы открыть перед Яснорадой таинственную, чарующую Явь. Чтобы подарить ей колдовские звуки гуслей… и улыбку того, кто был так искусен в игре на них.
В этот вечер Богдан не пошел в свой «ансамбль» и гусли в руки не взял. Он сидел за щедро накрытым столом — должно быть, в Яви случилось какое-то празднество. С Богданом была его мама — красивая, стройная, темнокудрая, и отец — с волосами, тронутыми сединой, и добродушной улыбкой. Сидел с ними отчего-то и тот рыжий парень — Богдана, должно быть, близкий друг. Да, и сама Яснорада наряду с другими Полозовыми невестами привыкла сидеть за столом с царской семьей — Кащеем, Мораной и, с недавних пор, Марой. Но то ведь Кащеево царство… Сколько ни вспоминала она эпизоды из прочитанных книг, не могла припомнить, чтобы за праздничный стол приглашали не только члена семьи, но и друга.
Яснорада глядела в блюдце, плененная царящей в этом доме любовью. И понимала, как отличается семья Богдана от ее собственной. Тепло и нежность ей заменяли знания, которыми потчевала ее Ягая, трепетную заботу — строгие наставления. Она привыкла уже и большего не просила, но на миг разрешила себе помечтать, что и у них в семье все могло быть немного иначе.
Тарелки опустели, затихли смех и оживленная беседа. Богдан поднялся, обнял маму за плечи и заботливо велел отдохнуть. А сам собрал тарелки и в раковину понес.
— У тебя глаза сейчас словно сердечки, — прыснул в усы Баюн.
— Неправда, — краснея, возразила Яснорада. — Просто я рада, что он такой, какой он есть.
***
Настал день, которого ждали все невесты Полоза. Быть может, ждали чуть меньше, когда в Кащеевом граде появилась Мара. Но Драгослава, похоже, была единственной, кто не готов был надеть золотую корону на ее голову. За титул царицы она собиралась биться до конца.
К ее боку жался хрустальный зверь, сложенный из острых, ослепительно сверкающих на солнце граней. Он так и притягивал к себе взгляды царского двора. Яснорада, не утерпев, и сама провела по зверю ладонью. Холодный. Искусственный. Неживой. Ее чуточку толстенький и непривычно пушистый Баюн куда родней и милее.