«И власть. Власть отнимать чужие имена и давать другие. Власть отбирать принадлежащие кому-то воспоминания». Мелькнувшая было жалость к Моране растаяла как дым. Царица игралась с людьми, как с куколками играли дети Яви. Наряжала невест Полоза в прекрасные платья, прочих кащеградских — в кафтаны с сарафанами, девушкам длинные волосы в косы заплетала. Не своими руками… но эти обычаи она создала. Она вплела их в вены царства Кащеева вместе с обманами.
Бессильная попасть в мир иной, Морана лепила собственный из земли и кости, как Драгослава — свое зверье. Царица держала в руках зачарованное веретено, а пряжей ей стали человеческие судьбы.
— Мне так не хватало холода… Время Карачуна длится слишком недолго. Он и вовсе не должен приходить сюда, в Сороковое царство, в царство Кащеево. То моя прихоть, подарок мне от супруга. Я создала Мару в недолгий час Карачуна, чтобы она несла в себе зиму, которую мне приходится порой сдерживать в себе. Она — моя Снегурочка… — обессилено прошептала Морана.
Яснорада улыбнулась краешком губ. Уж эту сказку знали едва ли не все жители Кащеева града. Сказку о старике со старухой, у которых ни дочки не было, ни сына. Однажды снежной зимой слепили они из снега девчушку. Снежный ком скатали, ручки с ножками приладили, в снежной головке вылепили нос и рот. И то ли так велика была их тоска по детям, которых у них не было никогда, так сильно было их одиночество, то ли сам повелитель холода Карачун пожалел стариков, но губы у Снегурочки заалели, открылись голубые, что небо, глаза. Пошевелилась она, отряхнулась, сбрасывая с хрупких плечиков, будто шаль, пушистые снежинки. И та, что вышла из сугроба, живой девочкой оказалась: с кожей белой, что снег, с косой светлой до самого пояса.
Старики обрадовались дочке, в избу свою привели. Любовались Снегурочкой, души в ней не чаяли. Она росла прилежной, веселой красавицей с кротким нравом и чистым голоском. Но с весной яркой вдруг погрустнела, и с каждым днем становилась все печальнее. Все чаще уходила в тенек, и дождя ждала, не солнца.
За весной пришло лето, и Снегурочка с подругами на гулянье в рощу пошла. Цветы собирали, венки плели, с песнями хороводы водили, а вечером костер разожгли и начали через него прыгать. Настал черед Снегурочки. Прыгнула она через огонь и… растаяла. Подруги искали ее, да так и не нашли. Звали до поздней ночи, голоса срывая. Да только эхо лесное им откликнулось.
— Не из снега только вылеплена Мара, — прошелестела Морана. — Из самой зимы. А потому весной ей не растаять.
Не спасали царицу от одиночества ни ее обманы, ни Кащей со своим златом, ни невесты Полоза, что преданно в глаза заглядывали и вились вокруг нее вьюном. Только Мара спасала.
— Уходи, — устало сказала Морана. — Но знай: я буду наблюдать за тобой.
«Так же, как за Маринкой-Драгославой, которую вы отдали подземному змию, когда она перестала забавлять?»
Яснорада оставила библиотеку, Баюн выскочил за ней. Домой они возвращались в молчании. Потребовать бы от Мораны, чтобы вернула ей воспоминания, но Яснорада и без того рисковала.
А значит, правду о себе ей уже никогда не узнать.
Глава двенадцатая. Богдан
В посеребренной поверхности блюдца отражалось лицо Богдана. Но Яснорада на него не смотрела. Сидела с прикрытыми глазами, не шевелясь, будто заколдованная. Даже Баюн при всей его любви к мягкой подстилке на теплой печи сидел рядом, жался к ней боком и слушал. Когда Богдан закончил играть, Яснорада вздохнула с сожалением. Смотрела, как он покидает дом, хотя на его город — должно быть, на всю Явь — опускался вечер. Не услышала, что сказала появившаяся в коридоре мама. Гусляр сделал шаг назад и поцеловал ее в щеку, верно, что-то смешное или ободряющее сказал. На лице Богдана появилась улыбка, еще больше его преобразившая.
Яснорада смотрела на него, словно завороженная, как не смотрела прежде ни на кого. А может, его музыка и впрямь обладала толикой волшебной силы? Яснорада слышала о заговорах и приворотах… Вот только Богдан и не подозревал о ней. Его магия, если она и существовала, не на нее была направлена.
Яснорада отодвинулась от блюдца и застенчиво спросила у Баюна:
— Как думаешь, я так смогу?
— Играть на гуслях? — удивился он.
— Я просто подумала… Глупость, наверное… Но что, если мне попроситься к нашему Олегу в ученицы? Может, музыка — единственная магия, которой я смогу научиться?
Она так крепко задумалась, так живо представила, как кладет гусли на колени и бережно перебирает струны… Из сладких раздумий ее выдернул вскрик Баюна. Что-то вроде испуганного «миау». Пытаясь распознать тайный шифр, Яснорада взглянула на кота и страх его, словно пойманная щитом и отлетевшая прочь стрела, в ней отразился.