— Потому что не приняла еще Навь его душу, не свершился священный ритуал. Он не прошел по Калинову мосту, не постучался в избу. Не приняла ни я, ни Ягая гостя. Не повернулась еще изба, чтобы пропустить его в город мертвых. И Морана своим ледяным прикосновением его память не отобрала.
Лицо царицы окаменело, на скулах Кащея заиграли желваки. А значит, права была Яснорада: душа Богдана Нави еще не принадлежала. Но приняла ли Явь его обратно? Или отреклась от него, едва он ступил на Калинов мост?
— Возьмите-ка вилы железные, да подымите мне веки — дайте хорошенько ее разглядеть.
Страх вернулся и стал сильней.
Фигуры едва различимые, словно тени поутру, появились за спиной Вия из ниоткуда. Длинными вилами подцепили спадающие складками веки. Подняли их, являя пришедшим на суд мутноватые белесые глаза. С первого взгляда — невидящие вовсе. Со второго — видящие все.
— Сбрось, дева, все свои обманки, — вдруг пророкотал Вий.
Яснорада смотрела недоуменно, а Ягая поняла. Шагнула к дочери, схватилась за запястья необычайно холодными пальцами, с ее собственных стянула костяные перстни, с шеи сорвала оберег. Последними на пол упали шипастые цветы с черными лепестками — те, что в детстве вплетала ей в волосы Ягая. Те, что теперь каждый день вплетала она сама.
Морана страшно вскрикнула. Отшатнулась от Яснорады, словно от паука, которого так боялись явьи люди. Кащей вытаращил глаза, казалось, еще немного — и перекрестится.
Яснорада, перепуганная, ощупала свое лицо. Вроде бы все на месте, не расползлась лоскутами кожа, не слезла с нее, словно змеиная — Полозова — чешуя. Так отчего же тогда царь и царица смотрят на нее с таким ужасом? Отчего дрожат руки помощников Вия, будто в глазах Яснорады видят саму смерть?
Никто не спешил произнести даже слова. Все подземное царство потонуло в молчании, будто захлебнувшись водой.
— Живая, — выдавил Кащей.
Лицо его, и без того не самое изящное, исказилось отвращением.
— Я знала, чувствовала, что с ней что-то не так, — будто змеица, прошипела Морана. — Обереги Ягой мой взгляд отворачивали.
— А ты и позволила, — холодно обронил Кащей. — Владычица царства мертвого, позволила себе обмануться.
Морана зло кусала губы, но возразить ей было нечего.
— Живая? — плохо слушающимися губами спросила Яснорада Ягую.
Вот что означал страх в их глазах. Не смерть они в ней видели. Жизнь.
— Я — живая? Но… как? Почему? Я… я не понимаю.
— Что непонятного — из Нави она тебя забрала, — фыркнула Морана.
А Ягая, не глядя на нее, молчала.
И вдруг все непонятное, что занозами впивалось в разум, стало очевидно.
Вот почему Яснорада чувствовала себя чужой среди мертвых. Вот отчего ощущала себя так странно, когда нечаянно касалась руки Полозовой невесты или мертвой земли — словно пустота селилась под ее пальцами. Вот отчего, когда касалась Баюна, чувствовала будто легкую щекотку… и тепло. Настоящее, живое тепло. Вот отчего во дворце никак не могла насытиться, и лишь скатерть-самобранка с яствами Яви ее голод могла утолить.
Не было никакого «фантомного голода». Был голод живой девушки, оказавшейся в царстве мертвых.
— Ты знала! Знала, почему мне не удаются чары обмана, что я по глупости считала чарами сотворения! Цепляла мне на руки и грудь обереги, чтобы земля мертвая меня принимала! Готова была отдать меня Полозу…
— Не отдала бы, — отрезала Ягая. — Ни за что бы не отдала. Во дворец тебя отправляла лишь для того, чтоб ты среди здешних хоть немного своей стала. Дура была. Надо было оставить тебя в избе.
— Запереть, будто ручного зверька в клетке? — Ноздри Яснорады раздувались. Никогда еще прежде она не ощущала столь сильную, столь чистую, клокочущую злость. Выдохнула: — Ничего слышать не хочу, никаких не приму оправданий. Скажи лишь, где взяла меня? Откуда меня забрала?
Ягая прикрыла глаза, будто в изнеможении, и показалась такой усталой и вмиг постаревшей…
— То блюдце, что так тебе приглянулось… И я когда-то смотрелась в него. Только не за Явью наблюдала — за Навью. Смотрела и увидела тебя. Перепачканную в земле, потерянную, нагую. С зелеными, словно листва по весне, глазами — чистыми, невинными, испуганными. С золотистыми волосами, будто само солнце — яркое, настоящее, не Кащеево солнце.
Царь недобро прищурился, но отчего-то смолчал. Быть может, оттого, что Ягая, привратница, городу была необходима. А может, их отношения куда запутанней и глубже, чем казалось Яснораде (или кому бы то ни было) на первый взгляд.
— Ты была такой потерянной, а я давно уже себя потеряла. Вот и решила, что мы, две одиночки без роду и племени, друг друга нашли. Что судьба это, спряденная Мокошью. Одна нить для нас двоих.