Выживет или умрет?
Не сразу, но все вернулось на круги своя. Богдан перестал просыпаться от ощущения, что на него кто-то смотрит, и видеть смущенную мамину улыбку. Отец перестал звонить каждые полчаса, чтобы убедиться, что у него все в порядке. Матвей перестал коситься на проезжающие мимо машины, как на заклятых врагов. Да и сам Богдан понемногу переставал видеть в каждом встречном авто потенциальную угрозу.
Но мысли о девушке-весне никуда не ушли. Хорошо зная, каким коварным может быть подсознание, Богдан перебрал в памяти всех знакомых ему девушек, но Веснушку среди них не нашел.
Может, она — его личная греза?
***
День был обычным. Пятый урок, душный класс — тепло пришло в город слишком рано, а отопление еще не выключили. Сонные, зевающие или откровенно спящие (хоть и с открытыми глазами) одиннадцатиклассники. Мысли, устремленные прочь, за окно. Хотелось гулять, пока ноги не стопчешь, или поехать на речку — подышать свежим воздухом, пожарить шашлыки. Не терпелось вернуться в ансамбль. С тех пор, как Богдан очнулся, он не был ни на одной репетиции.
Хотелось все, что угодно, но только не учиться.
Матвей за соседней партой, как обычно, рисовал птиц. Дитя двадцать первого века со всеми его менеджерами, бизнесменами и маркетологами, после школы он всерьез хотел заняться орнитологией. Богдан шутил, что Матвея с птицами роднило как минимум одно: они вечно витали в облаках. Рыжеволосый, худой и неуклюжий, на все, что его окружало, Матвей, как ребенок, смотрел восторженными голубыми глазами. В них навеки отпечаталась даже не наивность, а какая-то незамутненная чистота.
Будущий орнитолог перевернул страницу тетради, и на Богдана вдруг дохнуло прохладным ветерком. Он перевел взгляд на окна. Одно открыто настежь, но ветру взяться неоткуда — листья на деревьях словно приклеенные, даже не шелохнутся. Однако с каждой секундой становилось все холодней.
Когда выходили из класса, Богдан даже натянул на себя куртку — по утрам все еще было прохладно, вот и таскал ее с собой. Олька, которая в школу пришла в одной футболке, смерила его недоуменным взглядом. Казалось, едва удержалась от того, чтобы покрутить пальцем у виска. Матвей, как обычно, ничего вокруг не замечал.
Как только они отошли немного от школы, пробравший Богдана озноб отступил. Он выждал на всякий случай, не стал снимать куртку. И зря — весь взмок, пока добрался до дома.
На следующий день все повторилось. Вот только в классе на этот раз было не так душно — с утра шел противный моросящий дождь. И потому этот неестественный, будто пришедший откуда-то извне холод, был так ощутим. Богдан прикрыл глаза и задержал дыхание. Щупальце. Вот на что это было похоже. Ледяное щупальце, которое оплело его тело и робко, словно вслепую, сунулось в самую душу, по пути замораживая все.
Весь урок Богдана била крупная дрожь, в легких плескался ледяной воздух. Казалось, его с головой окунули в прорубь.
— Ты в порядке? — обеспокоенно шепнул Матвей по дороге домой.
Если он заметил, что с Богданом что-то не так, значит, дела действительно плохи.
— Ты весь белый, а губы фиолетовые.
Богдан взглянул на собственные руки. Ногти как будто окунулись в синеву. Такое он помнил по детству — стоило только зайти в речку, вылезать он отказывался наотрез. Плавал до посиневших губ и ногтей, пока мама — если оказывалась рядом — не вытаскивала чуть ли не за шкирку на берег.
— Заболел, наверное, — выдавил он.
Но дома градусник показал не тридцать семь с плюсом, а ровно тридцать шесть. Богдана тем временем вовсю лихорадило. Не помог даже горячий бульон, приготовленный мамой по бабушкиному рецепту. Этот бульон, если верить семейной легенде, мог поднять на ноги самых больных. Богдан послушно пил чай с медом. Пил, морщась — мед не любил. Но маме и без того в последнее время пришлось несладко. Тревога за сына отпечаталась на ее лице темными кругами, словно она до сих пор страдала бессонницей. А еще, кажется, новой морщинкой, которая обозначилась между бровей. Сделать все, чтобы она лишний раз не волновалась — это такая малость…
Богдан сказал, что ему стало лучше — чтобы мама не сидела всю ночь у его кровати. Когда она ушла, достал с комода еще два одеяла, набросил поверх своего. Не помогло. Уже перевалило за полночь, а он так и не мог заснуть. Зубы выбивали дрожь, будто чечетку. Руки коченели, пальцы ног Богдан вообще уже не чувствовал. По правде говоря, он уже не чувствовал ничего — будто его душа вдруг отделилась от тела.
Не хотелось вспоминать о том, что недавно произошло. И все-таки вспомнилось. Врачи называли его случай странным. От самого удара об автомобиль Богдан не сильно пострадал — скорость горе-водитель набрал небольшую. Беда в том, что, падая, он сильно приложился головой о бордюр. Крови, говорят, было столько, что он был обязан скончаться на месте. Вместо этого впал в кому. И очнулся две недели спустя.